Воспоминания строителя узкоколейки. Часть 3

"... К вечеру мы пришли на место. Весь кантемировский  лагерь разбили на 9 лагерей по 400-500 человек для строительства новой железной дороги — узкоколейки.Там были немцы, итальянцы и наши продажные шкуры, от которых мы больше всего страдали. В этом лагере я совсем ослаб. Заболел кровяным поносом, где был положен в лазарет. Что такое лазарет? По-русски – это вроде санчасти. Хорошего там ничего мы не видели, только не ходили на работу.

Советские военнопленные на строительстве железной дороги. Ноябрь 1942г. Место съемки точно неизвестно. Источник: http://waralbum.ru/

Помощи никакой не давали. Если пойдешь к врачу, а врач русский, из нашего брата, то он тебя изобьет и проводит на работу, а какой из меня работник, когда я оправлялся под себя и ничего не чувствовал. Был декабрь месяц 42 года. Морозы доходили до 30 градусов, а я раздетый. Попросил у Василия Ивановича шинель. Он мне дал. Не проходило ни одного часа, чтобы я не плакал. А почему? Потому что с вечеру ляжешь с другом спать вместе, а утром он уже мертв, и его как собаку раздевают и бросают в общую яму.

Я все плакал и вспоминал своих родителей, потому что не надеялся я повидаться с родителями. Однажды переводчик всех оставшихся по состоянию здоровья заставил петь песни. Разве нам до песен? И вот один наш пленный сибиряк запел песенку.

Бродяга:

Глухой неведомой тайгою,

Сибирской дальней стороной

Бежал бродяга с Сахалина

Звериной узкою тропой.

Шумит бушует непогода

Далек, далек Бродяге путь.

Укрой тайга его глухая,

Бродяга хочет отдохнуть.

Там далеко за синим морем

Оставил Родину свою,

Оставил мать свою старушку,

Детей, красавицу-жену.

Когда умру, когда скончаюсь

Заплачем маменька моя,

Жена найдет себе другого

А мать сыночка никогда...

И вот, когда сибиряк закончил песню, моя душа не могла вынести такого удара, как последние слова, чтобы не заплакать, не мог себя успокоить до самого вечера, пока не заснул. И вот, в один день я почувствовал себя еще хуже, ходить не мог. В этот день приходит В.И. и говорит: «Давай мне шинель, я сейчас ухожу из этого лагеря, а куда – неизвестно». Отобрали 100 чел. И повели. 

Я стал его просить, чтобы он остался, потому что наша судьба неизвестна, а мы будем жить до последнего, может, кто останется живым, придет домой и расскажет родителям о нашем «счастье». Но он не соглашался. Стал просить я со слезами, как только не просил – все равно не соглашался. Забрал у меня шинель и пошел в строй. Хоть я и раздетый и больной, а все равно пошел тоже в этот строй, чтобы не разбиться нам. Но в виду моего такого состояния выгнали из строя. Я снова стал просить его и опять не согласился. В.И. ушел. 

Расстроенный, со зла на В.И. Иванова, придя в лазарет, и не мог никак успокоить себя. Что в эти дни было со мной – не могу даже описать. Ну, думаю себе, если он так поступил, то пусть ему будет, еще хуже меня, а я останусь жив, приду домой, быть может, и с ним повстречаюсь, то все напомню, не скрывая ничего.

Через несколько дней всех нас, больных, раздетых, перевели в другой лагерь, и там я повстречался с одним другом, с которым учился вместе в Сталинграде – школе ФЗО, и стали с ним жить как братья.

Здоровье мое падало к низу, но в этом лагере не смотрели, больной ли ты, раздетый, все равно гнали на работу. Наконец-то я слег, на работу уже не стали водить, но и отдыха не давали - все равно работали внутри лагеря.

Однажды подходит ко мне полицай и говорит: покажите свои ботинки. Правда, ботинки у меня были хорошие английские, полученные еще в части. Потом он повел меня в сарай и сказал: «Снимайте их». Я стал его просить. Как только не просил: и господин полицейский, и дорогой «спаситель», чуть ли не целовал его ноги. Просьба моя ни к чему не привела хорошему. Полицай приказал снять, а сам куда-то пошел. Я воспользовался этим случаем, его уходом, и тоже хотел идти в сарай, но он увидел. Догоняя меня, в руках с колом, и ударил так, что я не мог устоять на ногах. Притащил к сапожнику и сорвали с ног ... мои ботинки, а дали мне совсем маленькие...

Стал ходить я босиком. Увидя (меня) дней через несколько, комендант лагеря, высокий жирный немец, через переводчика спросил, почему я так хожу. Я не стал ничего скрывать, а стал говорить так, как это было. Комендант вызвал полицая, спрашивал его о ботинках, но он совершенно отказался и говорит: - Я его в первый раз вижу. 

А переводчик — это не человек, а собака, да притом их было двое, не отличаемые друг от друга по характеру. Переводчик приказал сбросить с меня рваный пиджачок и посадить на лед, а по льду пустить воду на два часа. А через два часа приду я, сказал переводчик, и если не признаешься, куда дел ботинки, будет тебе капут. Сижу на льду плачу, прощаюсь с белым светом и родителями и всеми своими родными. Я два дня тому назад видел, как эти сволочи раздели одного нашего парня наголо, пытавшего убежать из лагеря, и стали поливать холодной водой, а как били, я еще не видел в жизни, чтобы били так скотину и домашних животных. И к вечеру он скончался. Вот думаю и нажился я на свете.

Через 2 часа приходит переводчик и стал спрашивать об этих ботинках. Я говорил опять это же, он стал сапогом бить в бок, я не знаю, как это остались ребра целы. Бил так, что дыхание захватывало, а после приказал идти в сарай. По пути на стежке стояли три полицая. Дошел я до них.

Первый ударил палкой по шее, и я упал на корявый лед, где порезал себе обе руки. Из рук льется кровь, но она не похожа на нее. Не успел я встать, как бах в ухо второй и третий полицай, - я снова повалился. Они пошли в лагерь, я вскочил со слезами и побежал в лазарет. Больше так жить невыносимо было. И мы с Мишей решили жить или умереть, но больше в этих лагерях не жить.

В одну темную ночь мы решили вылезти из проволоки, но нам не удалось. Один ряд пролезли, а ко второму только стали подходить, пришел на смену «русскому» «воину» немец. Почему я так написал «русский» «воин» в кавычках, потому что он не русский, он продался за кусок хлеба немцам. Охрана улучшилась. Мы решили вернуться. Днем рассмотрели все подробно, где и как действовать и на вторую ночь решили бежать. Все препятствия были взяты, но убежать не могли, потому что увидела нас охрана и забрала. Но нам почему-то повезло, нас впустили снова в лагерь, правда, дали хороших «гостинцев», но никому не было заявлено, поймали нас не немцы, а украинцы. Охрану увеличили. Снова мы стали видеть эту муку. Заедают нас вши, морят голодом, немцы бьют, продавшиеся немцам хохлы бьют, на работе не стой, а кушать, к-у-ш-а-т-ь... не да-ют...

Что делать?

В одно утро рано нас подняли на работу. А как делают подъем? Приходят полицейские человека 4, с хорошими дубинами, становятся у ворот. Два человека заходят в дверь, противоположные другим дверям, и начинают без одного слова бить как баранов, спящих нас. Все с испугом вскакиваем и в другие двери, как стадо овец, спешим выскочить, а в этих дверях стояли еще два полицая и бьют нас с криками: «Русь, быстрей выскакивай».

Как здесь не станет обидно на них, подумайте себе, что такое продажная шкура из нашего брата.

В этот день большинство не могли встать на ноги, потому что вчерашний день был сильный дождь, а мы раздетые, голодные работали, не выпрямляя спины и не бросая кирки из рук с утра до вечера. А если станешь отдохнуть, то подбегает наша продажная шкура и бьет прикладом по спине.

И вот в этот день промерзшие, вымокшие до нитки, мы легли спать в холодном сарае, было это дело в декабре месяце 1942 года, на утро ударил мороз, и у нас все позастыло. Не могли большинство, в том числе и я, встать на ноги. Встанешь только тогда, когда ухватишься за столб или сарай, т. е. за стенку, но идти все равно никто не мог. А полицаи все равно бьют и кричат: «Русь, быстрей!» На карачках лезем, а все же выходим.

Такая жизнь продолжалась у нас еще с полмесяца. Мы стали видеть свои самолеты, прилетающие на задания. Сколько было слез от радости, по-моему каждый по ведру выпустил.

Все оживились. А может быть, останемся живыми? Каждый об этом молил бога.

Метров 700-800 от нас находился немецкий продовольственный склад. Стало быть, наша разведка действовала так, как подобает разведке.

Была ночь. Мы все спали. Сквозь сон мы слышим шум авиационных моторов.

−Моторы! Наши! - заговорили мы. Немцы в это время охрану усилили.

Шум моторов подошел к нам, и мы услышали свист бомб. Они падали прямо в склад, а мы каждый хотел, чтобы хоть одна упала к нам, этим самым и разбежимся, но ни одна не попала.

На утро немцы нас подняли, опять таким подъемом, и погнали назад. Повели нас к узкоколейной железной дороге, посадили в вагоны, и в час по чайной ложке двигались назад. Вагоны без крыш, окон. Сквозняку полно. Привезли нас в самый последний лагерь, где я получил шомпольные удары, и выгрузили.

На снимке эшелон с пленными красноармейцами. Дата и место съёмки неизвестны. Источник: 

http://waralbum.ru/

Я и мой друг Миша были слабы, а я совсем без памяти. Просыпаюсь утром, почти никого нет, одни больные кругом меня лежат, а по рассказам оставшихся здесь, остальных в 12:00 ночи угнали немцы. Выхожу я на улицу. День был солнечный и морозный. А по селу ходят наши освободители - воины РККА, движутся наши регулярные части Красной Армии.

Да здравствует наша освободительница из немецкого ярма, Красная Армия! Слава нашим Воинам! Слава нашему мудрому полководцу Маршалу Советского Союза И.В. Сталину!

Какие были радости, сколько пролито радостных слез, в общем, о своей радости не могу и писать. Да, теперь и я остался жив, и снова пойду на защиту своей любимой Родине и буду мстить за все свои муки, за все издевательства, за все разрушенное немцами в нашей стране. День освобождения меня из немецкого плена есть — 23 декабря 1942 года…".

+1
224
RSS

Да… читать тяжело...

15:12 (отредактировано)

Телешев не указал названия лагерей, где находился, но с большой долей вероятности, он был в районе узкоколейки Шелестовка — Липчанка. Тем более, вспоминает он об итальянцах на этой дороге. Две другие узкоколейки в большой излучине Дона строились в зоне, где находились немецкие и румынские части...