О войне на Богучарщине_

В журнале «Огни Кузбасса» №5 за 2015 год опубликованы воспоминания о жизни в прифронтовом селе Подколодновка. Только о Подколодновке ли вспоминает героиня — девочка по имени Магда? Тут есть что обсудить…

Подколодновка

Из Миллерово мы подались в Подколодновку. В селе легче было прокормиться. Добирались на попутных машинах и долго шли пешком. По дороге нам встречались разрушенные дома, без крыш и окон, только стены. В одном из таких домов мы заночевали. Мама нашла большой кусок клеенки. В углу, где поменьше дуло, расчистила место от обвалившихся кирпичей, собрала и набросала в кучу какое-то тряпье. Мы улеглись, мама расстегнула свой плюшевый жакет и обхватила меня полами. Сверху с головой накрылись клеенкой. Так под открытым небом и спали, крепко прижавшись друг к другу, а ночью выпал первый снег. Проснулись, вокруг все бело, и сами покрыты снегом.

В Подколодновке мама устроилась писарем в сельсовет. Нас подселили в один дом. Хозяйку звали Маруся. Дородная, пышущая здоровьем казачка, лет сорока, бойкая, острая на язык. Ее муж ушел на фронт. Детей у них не было. Дом состоял из двух комнат и большой печи с лежанкой. За домом – сад, а дальше огород. Маруся держала корову и кур. Мама с Марусей подружились и вместе управлялись с домашними делами: воду носили из колодца, дрова кололи, варили еду. Иногда ночью перед сном их пронимало откровение, и они, каждая со своей кровати, подолгу вполголоса разговаривали за жизнь. Я притворялась, что сплю, а сама, развесив уши, ловила каждое слово, подслушивала женские секреты. Маруся подарила нам свои вещи, ставшие ей малыми: кофточки, юбки, почти новые. Что-то подошло маме, а что-то она перешила мне.

Зима прошла спокойно. К весне обстановка в селе стала тревожной. Фронт продвигался все ближе и ближе. Опасно было выходить на край села, долетали снайперские пули. Случались артобстрелы и авиа-бомбардировки. В селе размещались наши военные. Здесь находилось самое удобное место для переправы через Дон. Нас научили во время обстрела падать на землю лицом вниз и закрывать голову руками. Как-то начали стрелять, я плюхнулась на землю, а почва в тех местах глинистая, после дождя непролазная грязь, а в сухую погоду пыль мелкая, как пудра. Вдохнула я эту пыль, как напал на меня кашель, прокашляться не могу, горло перехватило до удушья. Мне уже все равно, что вокруг стреляют, встала, кашляю, аж слезы потекли. Кто-то из взрослых подбежал и заставил пригнуться.

Никогда не забуду самый первый артобстрел. Я была одна дома. Мама на работе. Маруся тоже куда-то отлучилась. Вдруг страшный пронзительный свист и взрывы. Я испугалась, побежала к маме в сельсовет, который находился через несколько домов. Уже до сельсовета оставалось несколько метров, вижу, как на крыльцо выбежал офицер, а за ним солдат, и вдруг я чувствую острую обжигающую боль в ноге и в то же самое мгновение вижу, как офицеру срезает голову, и она, как мяч, скатывается по ступенькам вниз, из нее маленьким фонтанчиком пульсирует кровь. Потрясенная такой жуткой картиной я встала как вкопанная, забыв про боль, не замечая взрывов, не в силах отвести глаз, тупо и отстранено смотрела, как обезглавленное тело офицера продолжает идти, и сделав два-три шага, валится на землю. Вслед за солдатом на крыльцо выскакивает мама, они бегут ко мне, уносят в блиндаж, вырытый рядом с сельсоветом. Мама своим платком перевязала мне ногу, у нее дрожали руки, но она старалась держаться спокойно и приглушенным, сдавленным от волнения голосом повторяла: «Ничего, потерпи, все заживет». Тот осколок снаряда, что убил офицера и ранил меня, застрял в стене, стены сельпо были саманные, мягкие, я потом отковыряла кусок металла длиной сантиметров двадцать. Просто чудом этот осколок скользнул по моей ноге, не нанеся увечья.

Авианалеты случались реже, укрывались от них, где придется: в блиндаже, траншее, подполе, что было поблизости. Мое первое посещение подпола оказалось неудачным. Мы находились дома, услышали звук самолета, Маруся отодвинула крышку подпола и велела нам спускаться. Меня пропустили вперед. Внизу темно, ничего не видно, промежутки между перекладинами лестницы широкие, мне приходится к ним тянуться и шарить ногой. Руками держусь за боковины лестницы. Бомбежка уже началась, Маруся решила меня поторопить и ладонью сверху легонько надавила на голову. Этого оказалось достаточно, чтобы я сорвалась вниз, там стояли деревянные короба с картошкой. Пока летела, думала, хоть бы не порвать платье, а то мама отругает. Мама с Марусей спустились за мной. Я сильно ударилась коленом и вывихнула мениск. Боль дикая, ногу не согнуть, не разогнуть, голень сместилась в сторону. Мама держала лампу, а Маруся налила на ладонь керосин, хорошо растерла место ушиба, потянула меня за ногу, сустав щелкнул и вправился на место. Острую боль быстро отпустило. Сидим втроем на чурбаках при свете керосиновой лампы, прислушиваемся: где-то вдалеке слышен гул самолетов, ухают взрывы. Маруся говорит: «Я карты захватила. Может в «дурака», а?» Мама покачала головой: «Нет, Маруся, я в карты не играю, есть серьезная причина. Не хочу об этом говорить, ворошить прошлое». «Ладно-ладно, не надо! Давай тогда я тебе погадаю, меня одна старая цыганка научила». Мама согласно кивнула. Маруся положила квадратную фанерку на пустое ведро и стала на подручном столике раскладывать карты. Она внимательно разглядывала их, меняла местами, что-то невнятно проговаривала. Мама с легкой усмешкой, а я, разинув рот, следили за этими загадочными манипуляциями. Наконец, после томительного ожидания Маруся вынесла вердикт: «Сперва будет трудно, но потом все наладится. Ты встретишь большую любовь». Мама засмеялась: «Я думала, ты скажешь, когда война закончится, а ты про любовь. У меня уже есть большая любовь!» Маруся невозмутимо ответила: «Хочешь верь, хочешь не верь. Что карты показывают, то и говорю».

Сложно представить, но мы постепенно привыкали к обстрелам, война становилась для нас будничной, во всяком случае, уже не было панического страха, мы знали, какие можно предпринять защитные меры и обезопасить себя. Однажды Маруся попросила привести корову, которая забрела куда-то на окраину села. Снайперы не трогали детей, и мы с ребятней осмелели и шныряли по всему селу, бегали за огороды к ручью. Я отправилась на поиски. А тут началась артподготовка. Какой-то солдат схватил меня в охапку и затащил в траншею, которая пролегала вдоль реки. Кричит: «Ты что не видишь, стреляют?!» Я говорю: «Мне корову надо найти». Он строго-настрого приказал мне сидеть в укрытии и не высовываться. Поставил передо мной ящик с гранатами и сказал: «Будем заряжать». Стал показывать. Гранаты были крупные, с длинной деревянной ручкой, похожие на толкушку. От меня требовалось взять стеклянную капсулу с жидкостью наполовину белесого и розового цвета, открыть в гранате отверстие, вставить капсулу и снова закрыть. Я заряжала гранаты и подавала солдату, а он складывал их на бруствер, ступеньку наверху траншеи. Наши ожидали наступление немцев после артподготовки. Все стали выбираться из траншеи, стрелять и с криками «ура!» побежали отбивать вражескую атаку. Мой солдат крикнул мне: «Сиди здесь!» - и тоже убежал. Что там происходило, я не видела, только комья земли падали сверху. Когда все стихло, он вернулся: «Ну, все, подруга, можешь идти. Ищи свою буренку».

Возвращаясь домой, я чуть не попала под машину. Откуда-то выскочила большая собака, стала на меня лаять, я испугалась, побежала от нее через дорогу. А тут как раз полуторка ехала, везла боеприпасы на линию. Прямо на дороге я обо что-то споткнулась и упала, водитель резко повернул руль в сторону, я только почувствовала, как вертящееся колесо коснулось локтя. Грузовик съехал в неглубокий кювет. Перепуганный водитель выскочил из машины, поднял меня и отнес в кабину. Успокоившись, что со мной все в порядке, он стал объяснять: «Никогда не убегай от собаки. Это, хоть и домашнее животное, но зверь. А для зверя все, что движется – дичь. Как увидишь собаку, стой спокойно, смотри ей в глаза и разговаривай с ней по-доброму, дескать, ну что лаешь, ты же хорошая псина». Эти слова я запомнила на всю жизнь. С тех пор собак не боялась и могла заговорить зубы любому волкодаву.

В конце лета 1942 года немцы подступали все ближе, военные сказали, что будет большой бой, вряд ли удастся удержать село, и надо уходить в степь. Все сельчане собрали самые необходимые вещи, запасы продуктов, уводили с собой скотину. У нас была собака по кличке Дамка, рыжая дворняжка, она недавно ощенилась и за нами не пошла. Обосновались мы в степи среди скирд. Скирды стали нашим временным жилищем. Делали в них норы, и там спали, ночи уже были прохладные. Я боялась залезать в скирду, там темно и колючие сухие травинки. Мама забиралась первой, а потом затаскивала меня. Днем искали и готовили еду на костре. Жили мы там до самых холодов, пока немцев не выбили из села.

Первая разведка

К нашим скирдам подошли двое мужчин, одетые, как деревенские, и сказали, что им нужно пройти в соседнее село, изучить обстановку. Они просили, чтобы кто-нибудь отпустил с ними ребенка для отвода подозрения. Понятно, что своих детей никто отдавать не хотел, и показали на меня, мол, девочка шустрая, смышленая. Думаю, сыграла определенную роль мамина прибалтийская национальность и то, что мы приезжие. К маме относились хорошо, но все-таки нет-нет, да и проскальзывало некоторое недоверие. Не знаю, как эти двое смогли уговорить маму, но она, в конце концов, согласилась.

В назначенное время, рано утром, я отправилась в первую и единственную в своей жизни разведку. Шли довольно долго, через поле, хлеб уже убрали. Припекало солнце, при каждом шаге от земли поднимался столбик пыли, это меня забавляло, и я старалась еще посильней притопнуть ногой. По дороге мы разучили нашу легенду, мои спутники пояснили, что вот этот человек – твой папа. Я с легкостью приняла эти условности, «новый родитель» чем-то напоминал мне Василия. Мы порепетировали, как отвечать на возможные вопросы. Я чувствовала себя ужасно гордой, что мне поручили такое ответственное дело, и со мной так серьезно разговаривают взрослые люди. Сначала шли втроем, потом один из них на перекрестке свернул в другую сторону. Мой старший товарищ по разведке оказался благодарным слушателем, я безумолку трещала, рассказывала стишки, похвасталась, что понимаю по-эстонски и в подтверждение своих слов спела эстонскую песенку. А он терпеливо сносил мой лепет и даже иногда поддакивал.

Уже на подходе к селу, нам повстречались два полицая с черными повязками на руках. Остановили, один стал задавать вопросы: кто такие, куда, откуда. «Папа» отвечает, мол, идем с дочкой в село к родственникам. И вдруг тот полицай, который все время помалкивал и внимательно разглядывал нас, говорит: «Врет он все, и девчонку взял для прикрытия. Давай отведем в сторону, шлепнем его и все дела». Я сразу поняла, что его хотят убить. Первая мысль, что ударила в голову, как же я смогу вернуться к маме?! Обхватила своего спутника за сапоги и как давай кричать: «Папочка, родненький, папочка родненький, не оставляй меня!» Со мной случилась истерика, я рыдала во весь голос, вцепившись в «папу». Полицаи даже немного растерялись, но поверили, махнули рукой и отпустили. Я долго не успокаивалась, уже не могла идти и говорить, а только судорожно всхлипывала и вздрагивала всем телом. «Папочка родненький» нес меня на руках, пока я не затихла.

В селе он завел меня в какой-то дом, сказал хозяйке: «Она очень устала». Они накормили меня, и я уснула, а поздно вечером он вернулся, разбудил: «Нам пора идти». Когда мы пришли к скирдам, мама была вне себя от радости. Одному богу известно, что ей пришлось передумать и пережить за время ожидания. «Папа» рассказал ей про наши геройские похождения и в заключение добавил: «Она спасла мне жизнь».

Вернулись мы в Подколодновку поздней осенью, когда наши освободили село. Дома стояли целые, только окна разбиты. В нашем дворе лежала расстрелянная Дамка и четверо щенков. После четырех месяцев, проведенных в поле, мы, наконец-то, вернулись к нормальным условиям. Женщины натаскали воды, Маруся затопила баню. Мы напарились от души, нахлестались березовыми вениками. После бани я залезла на печную лежанку, свое любимое место, и, закутавшись в одеяло, просто млела от приятного ощущения тепла и чистоты.

Спустя несколько дней после нашего возвращения, через Подколодновку провели большую колонну пленных. Рассказывали, что среди них были не только немцы, но и итальянцы. Многие жители села вышли посмотреть. Пленные солдаты понуро брели по дороге, отводя глаза, стараясь не встречаться с нами взглядом. Сельчане стояли молча, в этом напряженном, гнетущем молчании выразилось все: ненависть, горе, осуждение.

На следующий день мама пошла в соседний брошенный дом, поискать что-нибудь из кухонной утвари. А там два немца притаились на печи, прикладывают палец к губам, дескать, не кричи, и просят: «Матка, ам-ам». Они сбежали из колонны. Молодые совсем, голодные, шеи тощие. Пожалела она их, принесла из дома несколько свёкол. Потом соседка рассказывала, что нашли двух убитых немцев. Вернулись конвоиры, недосчитались пленных, разыскали беглецов и прямо в огороде расстреляли.

В нашем доме военные устроили временный склад трофейного продовольствия, к нему приставили охранять солдата. Большая комната была заставлена ящиками с консервами, мешками, коробками. Как-то Маруся меня подзывает и шепотом говорит: «Я отвлеку солдата, а ты возьми конфеты». Мне хорошо запомнились розенсоновские яблоки, я отвечаю: «Меня мама накажет». Маруся клятвенно пообещала, что не выдаст меня и всю ответственность берет на себя. Она подвязала мне платье веревочкой, чтобы не растерять трофеи. Вызвала солдата на крыльцо, о чем-то стала с ним беседовать. А я тем временем зашла в комнату-склад. Смотрю на груду продуктов и никак не могу отыскать конфеты. В комнату заскочила Маруся, она под каким-то предлогом отправила охранника в сарай, видит, что я еще без добычи, поддала мне ниже спины, чтобы я быстрей шевелилась, и опять убежала. Марусин шлепок, и правда, возымел действие. Я как-то сразу нашла большой плотный бумажный мешок с пакетиками мятных леденцов, вытащила несколько упаковок, сложила за пазуху. Потом все отдала Марусе, а она спрятала в шкафу и месяца два выдавала нам сладкий паек: по две конфетки в день.

К концу сорок второго года Богучарский район освободили от немцев. Фронт двинулся на запад. Наши военные покинули село. Вслед за ними засобирались и мы с мамой. Маруся отговаривала, предлагала пожить у нее еще, но мама уже что-то решила. В день отъезда Маруся навертела нам увесистый узел с простой деревенской едой: вареные яйца и картошка, соленые огурцы, моченые яблоки, бутылка молока. Мама отказывалась, но Маруся настояла: «Возьми, тебе надо ребенка в дороге кормить». Перекрестила нас на прощание: «Ну, девчата, храни вас господь. Простите, если что не так».

Берег мой, покажись вдали

краешком, тонкой линией!

Берег мой, берег ласковый!

Ах, до тебя, родной, доплыть бы,

Доплыть бы, хотя б когда-нибудь…

За те несколько лет, что открыл для себя поисковую работу, хочешь — не хочешь, а «обрастешь» множеством знакомств, чаще, конечно, виртуальных. Просишь людей о помощи, и сам пытаешься в меру своих возможностей помочь коллегам по поиску.

Один из таких знакомцев и сообщил мне, что совершенно случайно обнаружил среди документов Центрального архива Министерства обороны … письма советских военнопленных. Эти письма различными путями были переданы в Советский Союз по линии международного комитета Красного Креста… и не оправлены адресатам. И среди этих писем есть и адресованные в нашу Воронежскую область.

А почему же эти письма — весточки из небытия, не дошли до жен, матерей, отцов попавших в плен советских солдат и офицеров?

А вот и ответ — прямой и жестокий! Письмо исполнительного комитета Союза Обществ Красного Креста и Красного Полумесяца Советского Союза от 5 сентября 1946 года на имя начальника управления по учету потерь Красной Армии генерал-майора Шавельского:

«При этом прилагаю полученные в разное время и по разным каналам материалы относительно советских военнопленных. В виду того, что Исполкому СОКК и КП СССР было предложено эти письма родственникам не пересылать (!), прошу их использовать только как материал для Ваших целей — учета».

Вот так! Только для учета! Сотни и тысячи писем не дошли до адресатов, сотни и тысячи семей не узнали о судьбе своих родных!

Попавшие в плен советские люди передавали весточки домой из Италии, Румынии, Финляндии, из других стран Европы и Северной Африки, но только не из Германии. Это говорит о многом. Гитлеровская Германия жестокое обращение советскими военнопленными формально оправдывала тем, что Советский Союз не подписал Женевскую Конвенцию об обращении с военнопленными от 1929 года. А одним из пунктов Конвенции являлось обеспечение права военнопленных на получение и отправление писем и другой корреспонденции.

Союзники Германии на этот вопрос, видимо, смотрели «помягче».

Кроме писем военнопленных, также были запрятаны в архивы на долгие годы сообщения на Родину от так называемых «перемещенных лиц». Красный Крест действовал по всему миру, и советские граждане, не по своей воле оказавшиеся в различных его уголках, пытались связаться с Родиной, дать знать о себе!

Среди сотен писем «из плена» как собственноручно написанные, так и подписанные стандартные бланки - «жив, здоров...».

В село Бычек Петропавловского района так и не дошло одно из таких «стандартных» писем на бланке Красного Креста:

«.. Я здоров. Я попал в плен к итальянцам и чувствую себя хорошо. Вскоре меня переведут в лагерь для пленных, откуда я сообщу мой новый адрес. Только тогда я смогу получать ваши письма и отвечать на них. Сердечный привет» … и подпись.

Это письмо в село Бычек Ефимии Гавриловне Шерстюковой написал Андрей Шерстюков, рядовой 733-го полка 136-й стрелковой дивизии. Кем он приходился Ефимии Гавриловне - сыном или мужем - неизвестно. В Книге Памяти Петропавловского района Воронежской области Андрей Шерстюков не числится, может быть, ему повезло вернуться домой к своей семье.

Как, надеюсь, дождалась семья и Ишутина Василия Михайловича из Козловского района Воронежской области, Василий в феврале 1945 года направлял отцу это коротенькое письмо:

«Я жив, здоров. Был ранен, попал в плен. Бежал во Францию. Сейчас свободен. Ожидаю возможности возвращения на Родину. Целую всех крепко. Скоро увидимся».

А вот у Изотова Андрея Семеновича из села Шубное Острогожского района шансов вернуться из финского плена было очень мало. Как он писал супруге Степаниде Изотовой из лагеря 18 июня 1942 года: «...лишился одной ноги, теперь выздоровел. Прошу выслать фотокарточку...». Умер Андрей Изотов 12 марта 1943 года, как указано в трофейном документе, от «общей слабости», и захоронен в финском населенном пункте Коккола. Фамилия нашего земляка указана на плите братского захоронения.

В село Пасека Богучарского района (так указано в письме) летом 1944 года направлял весточку, что «жив, здоров», Плохов Георгий Иванович, родившийся в 1914 году. Могу предположить, что если бы Георгий Иванович призывался Богучарским или Радченским РВК, то и в адресе получателя непременно указал бы Радченский район. Видимо, он покинул село Пасека еще до образования Радченского района. В селе Пасека проживали, да и в настоящее время живут люди с фамилий Плаховы. Важный момент: в Книге Памяти Богучарского района Георгий Иванович Плахов (или Плохов) не числится.

Я привел только несколько фамилий земляков-воронежцев, чьи письма так и не дошли до получателей…

В 1971 году в Воронеже вышла книга "Суровые судьбы" о подвигах наших земляков в годы Великой Отечественной войны. Небольшой рассказ "О друзьях-товарищах" из этой книги предлагаю Вашему вниманию:

Немного об авторе: Суслов Лев Иванович (18.02.1923–23.02.2006), заслуженный работник культуры РФ (1980), журналист. Участник Великой Отечественной войны. Уроженец г. Лисичанска (ныне Луганская область, Украина). Окончил Высшую школу контрразведки «Смерш» (1943, Новосибирск). Кавалер орденов Славы и Отечественной войны. В журналистике с 1941 г. В газете «Коммуна» работал в 1954–1984 гг. Автор нескольких документальных повестей о героях войны, чекистах, разведчиках: «Мальчишки» (В., 1957), «Неведомые тропы» (В., 1969), «Воронежские рубежи» (В., 1972; совм. с И. Ф. Бирюлиным) и др. Принимал участие в подготовке и издании «Книги памяти Воронежской области».

Начало июля 1942 года. Страшная неразбериха, с каждым днем все громче доносившаяся канонада, и … слухи о приближающихся немецких танках, массовая эвакуация. И последним Радченский район должен был оставить начальник райотдела НКВД…

Михаил Яковлевич Пушкарев впоследствии вспоминал:

«….Далеко ли немецкие войска от района или мы уже окружены, никто тогда не знал.

Так можно было попасть в ловушку со всем аппаратом райотделения НКВД и милиции. Наши части последнее время через район не отходили, и трудно было ориентироваться в этой создавшейся обстановке.

С шофером Белянским я выехал к соседям в Богучар, чтобы выяснить у коллег обстановку. В 2-х километрах от города нас настигли немецкие самолеты. Мы выбросились из машины и залегли недалеко от дороги, наблюдали, как на дорогу и Богучар падали бомбы. Чудом мы спаслись, кузов оказался прошит пулеметной очередью. В Богучаре - ни души, только разбитые здания, да валявшиеся телеграфные столбы. Возвратились к себе удрученные. Надо было срочно собираться и выезжать в тыл.

Документы Радченского райотделения были вывезены еще две недели назад, личный состав находился на казарменном положении.

Уезжал я с шофером последним, когда уже в районе появилась немецкая разведка на мотоциклах, и наши войска оставляли район. Преждевременный выезд начальником РО НКВД считался паникерством, и по законам военного времени заслуживал расстрела.

На фото М.Я.Пушкарев в 1940-е годы

На рассвете мы встретились со своими у Дона в селе2-я Белая Горка. В воздухе уже кружили немецкие самолеты и сбрасывали бомбы но переправу.

С большим осадком горечи на сердце мы последними покидали свой район. Это был глубинный район. Здесь не было промышленности, люди занимались сельским хозяйством и жили в достатке. Климат мягкий, благоприятный для земледелия. И вот мирный труд нарушен, сюда пришла война.

Переправа через Дон была трудной. Переправлялись на бестарных ящиках (для перевозки зерна) под бомбежкой немецких самолетов, лошадей гнали вплавь.

Во время оккупации района я и другие товарищи находились в прифронтовом Петропавловском районе.

Будучи прикомандированным к 1-ой стрелковой дивизии, занимавшей оборону на Дону, часто бывал на передовой и занимался зафронтовой работой.

Как-то летом наши разведчики вернулись с задания и сообщили, что в районе села ТерешковоРадченского района немцы строят плоты для переправы через реку Дон. Сведения эти заинтересовали командование 408-го полка 1-й стрелковой дивизии. А спустя некоторое время, будучи на передовой, мне стало известно, что немцы пытались переправиться через реку Дон. Наши их встретили сильным пулеметно-минометным огнем, и уничтожили на плотах. Больше они уже не пытались переправиться.

Перед наступлением наших войск контрразведчики задержали немецкого агента при переходе им линии фронта через реку Дон. Он возвращался к немцам от Сталинграда с выполненным заданием. При себе он имел карту, компас. Маскировался под старика, отрастив большую бороду. Мне пришлось принимать участие в его допросе.

Вечером я возвратился в Петропавловский район в свою резиденцию. Надо было подготовиться с личным составом и продвигаться рано утром к линии фронта, вступать в села Радченского района при их освобождении нашими частями, и восстанавливать в них советскую власть.

В декабре 1942 года наши войска, взломав сильно-укрепленную линию обороны немцев по Дону в районе Богучара, Радченского, Верхне-Мамонского районов, перешли в наступление, враг бежал, многие районы были освобождены. Мы шли за передовыми частями, вступили в хутор Оголев. От него остались одни трубы, немцы сожгли его при отступлении. А население выгнали в другие села.

В село Дьяченково мы прибыли к вечеру, жители ютились в землянках. Они встретили нас как родных, обнимали, плакали от радости. Им хотелось многое знать об успехах нашей армии, рассказывали нам о полицаях, активно служивших немецким властям, о жизни в оккупации.

В тот же вечер наши товарищи задержали несколько активных немецких пособников. А утром этапировали их в райцентр. Люди райцентра приветствовали наше возвращение.

Большую работу проводили органы государственной безопасности и милиция в освобожденных районах.

…По прибытию в райцентр наш маленький аппарат райотделения в неполном составе 5 человек, а остальные были в тылу, разместился временно в крестьянской хате.

Помещение райотделения следовало проверить минерами. Бежавшие итальянские войска оставили склады боеприпасов, обмундирование. Под охрану их взяли бойцы истребительного батальона. Они же несли службу по центральным улицам села Радченское и выполняли наши задания по задержанию предателей и пособников немцев. Некоторые из них бежали, а другие скрывались по другим селам и хуторам.

Жители села, узнавшие о нашем возращении, шли к нам из сел с коротенькими письмами, записками, в которых сообщали о многих событиях во время оккупации..."

Небольшая справка:

ПУШKАРЕВ МИХАИЛ ЯKОВЛЕВИЧ, 1911 года рождения, (член ВКП (б)/KПСС с 1938 года).

В органах государственной безопасности работал с 1939 по 1952 г.г. Начал трудиться оперуполномоченным. В последующие годы - начальником отделения УНKГБ, начальником НKГБ-МГБ ряда районов Воронежской области.

С 1952 по 1969 г.г. работал начальником Липецкого горотдела милиции, впоследствии в системе Липецкого УВД.

В годы Великой Отечественной войны занимался зафронтовой разведывательной работой в расположении 1-ой стрелковой дивизии 408-го стрелкового полка в районе среднего течения Дона, Богучарского и Петропавловского районов Воронежской области. А после в прифронтовом - Радченском районе Воронежской области, где будучи начальником РО МГБ, очищал район от немецких пособников, предателей нашей Родины, шпионов, диверсантов. Было разоблачено несколько немецких агентов, предателей, немало активных фашистских пособников предстало перед судом военного трибунала.

За участие в Великой Отечественной войне и работе в органах НKГБ-МГБ-милиции награжден орденом Отечественной войны II-ой степени, орденом Kрасной Звезды и двенадцатью медалями.

За успешную работу по выполнению заданий военного времени в 1944 году был награжден боевым оружием – Браунингом.

Источник: материалы, опубликованные на сайте https://48.мвд.рф/

"Спокойный" месяц октябрь

Октябрь 1942 года на Богучарщине был месяцем относительно спокойным. Тихий батюшка Дон разделял защитников родной земли и её непрошенных гостей. С середины сентября месяца противоборствующие стороны не предпринимали никаких активных боевых действий, ограничиваясь взаимными артиллерийскими и минометными обстрелами, снайперскими уколами да вылазками разведывательных групп.

Каждую ночь от левого берега отплывали в темноту лодки с советскими разведчиками. Командованию 1-й стрелковой дивизии необходимы были сведения о противнике — частях итальянской 8-й армии, сменивших немецкие дивизии на донских берегах. «Оккупанты поневоле», как некоторые историки в последствии станут называть итальянцев, занимали очень удобные для обороны позиции на высоком правом берегу Дона.

Немецкий пулеметчик на берегу Дона

И очень непросто разведчикам было взять языка. Итальянцы, справедливо опасаясь вылазок с той стороны Дона, заминировали удобные подходы к своим передовым позициям. Разведчикам нужно было незаметно и бесшумно, через установленные проволочные заграждения, подойти для последнего броска за языком. А там уже — как повезет! И нужно было еще благополучно вернуться обратно! Донести пленного живым! И дай Бог, чтобы взятый пленный оказался ценным и словоохотливым.

Памятка разведчику

Ценой своих жизней разведчики добывали так нужные командованию сведения о противнике.

Из «Журнала боевых действий» 63-й Армии за октябрь 1942 года мною взяты выдержки, касаемые действий разведгрупп на Богучарском направлении. Действий удачных, и неудачных! Всё было...

«...01.10.1942

153 сд — разведгруппа, действовавшая в направлении Сухой Донец с задачей: захватить пленных, свою задачу выполнила, захватила двух пленных и уничтожила 10 солдат и без потерь возвратилась в свое расположение.

03.10.1942

Разведкой 1 сд в районе Свинюха захвачено: миномет — 1, ящик с гранатами — 2.

04.10.1942

Разведкой 1 сд в районе Ольховый захвачены документы у умерших от ран пленных офицера и солдата, принадлежность документов устанавливается.

05.10.1942

Разведкой 1 сд, действовавшей в районе Абросимово захвачен пленный солдат 81 пп 52 пд (ит) и один станковый пулемет.

Разведка, действовавшая в районе Оголев, свою задачу не выполнила, встретила сильное огневое сопротивление, и понеся потери (ранено — 13 человек, убит 1 человек), возвратилась в свое расположение...»

Из донесения о безвозвратных потерях 1-й сд удалось узнать, то 5 октября 1942 года был убит во время разведки старший сержант Сергей Федорович Самохов, уроженец Пензенской области.

«...06.10.1942

Группа разведчиков, действовавшая в районе 1-я Белая Горка, взорвала ДЗОТ и захватила крупнокалиберный пулемет и без потерь возвратилась обратно.

08.10.1942

153 сд — разведгруппа в составе одной роты 563 сп переправилась на правый берег р.Дон в район 1-я Белая Горка с задачей захватить пленного и установить расположение огневых средств противника. Разведка действовала боем, уничтожила 2 блиндажа, 20 фашистов и захватила 1 станковый пулемет, возвратилась обратно. Потери разведки: убито 5 чел., ранено 11 чел. Разведка по расположению огневых точек противника задачу выполнила, не выполнила по захвату пленного.

3 ср. 563 сп, действовавшая боем в районе Сухой Донец с задачей захватить пленного, возвратилась на левый берег к 24-00, захватила станковый пулемет и одного солдата. На левом берегу р.Дон пленный был уничтожен минометным огнем противника и около него было ранено 5 наших красноармейцев. В результате силовой разведки рота имеет потери: убит один, ранено — 9.

Разведкой 1 сд установлено, противник в лесу 500 метров северо-восточнее Свинюха строит переправочные средства — плоты, обнаружена одна готовая лодка на 30-35 человек.

09.10.1942

Разведгруппа 1 сд, действовавшая в районе Грушево, захватила раненого пленного солдата 6 роты 38 пп, который умер от ран, а также захватила 1500 винтовочный патрон...»

13.10.1942

Разведка, высланная 1 сд на правый берег р.Дон в ночь на 13.10 возвратилась безрезультатно, потеряв 14 раненых и 1 пропавшего без вести.

23.10.1942

Разведка действовала от 1 сд 21.10 в районе Солонцы уничтожила до взвода пехоты противника. Потери разведки: убито 3 чел., ранено 2 человека.

24.10.1942

1 сд — разведгруппа, действовавшая в ночь на 24.10 в направлении Оголев, захватила одного пленного солдата, принадлежащего 2 роте, 1/79 пп, 9 пд. В результате боя уничтожено до 50 солдат и 1 офицер противника. Наши потери: убито 2, ранено — 6.

29.10.1942

1 сд — разведгруппа от 408 сп, действовавшая ночью в районе Красногоровки, захватила 3-х пленных, принадлежащих 79 пп 9 пд. Потери разведгруппы — при переправе через Дон после выполнения задачи командир группы посадил в одну лодку 15 человек, которые проплыли 2/3 реки, и в лодке проломилось дно, лодка начала тонуть, в результате чего утонуло 8 красноармейцев.

30.10.1942

153 сд — разведгруппой, действовавшей в районах Монастырщина, 2-я Белая горка уничтожено до 15 солдат, один станковый пулемет, взорван один ДЗОТ.

В районе Абросимово захвачен пленный 80 пп 9 пд.

31.10.1942

Разведгруппа 1-й сд, действовавшая в районе Красногоровка, вступила в бой, в результате уничтожила до 50 солдат и офицеров противника...»

Разведчик Аверьянов

В книге о боевом пути 58-й гвардейской стрелковой дивизии «Единой семьей в боях за Родину» авторы А. Ольшанский и У.Арзымбетов особо выделяли среди разведчиков дивизии Владимира Аверьянова — молодого парня из деревни Кременки Ульяновской области.

Перед войной Владимир работал молотобойцем в колхозной кузнице. Любил спорт, на занятиях всеобуча изучал военное дело. И по своей натуре был он веселым и общительным парнем.

Наградной лист на Владимира Аверьянова

В марте 1942 года Владимира призвали в армию. На территории Ульяновской области формировалась 1-я стрелковая дивизия, в состав которой и попал Владимир Аверьянов. Летом 1942 года дивизия прибыла на левый берег Дона, заняв позиции от Гороховки до Сухого Донца.

В 408-м стрелковом полку дивизии Владимир служил радистом, но хотелось ему чего-то большего. И вот однажды он обратился к командиру полка майору Березкину: «Разрешите, товарищ майор, сходить в тыл врага в разведку!» Березкин разрешил. Это было еще в самом начале обороны.

К первой разведке Владимир готовился тщательно. Изучал местность, поведение противника. И вот настало время идти в тыл врага. Дождавшись темноты, он переплыл на лодке на правый берег Дона. До восхода солнца замаскировался в кустарниках.

Светало. Два дюжих фашиста, смеясь и громко разговаривая, шли по тропинке. Словно из-под земли вырос перед ними русский разведчик. Растерявшиеся немцы без сопротивления сдались в плен.

Рано утром 20 июля 1942 года в штабе 408-го полка Аверьянова с двумя пленными встретил комполка Березкин. А уже через 2 недели Владимир писал письмо матери: «Мамочка, дорогая! Я заслужил звание сержанта. Думаю, неплохо воюет твой сын?»

В районе села Монастырщина с Владимиром в начале августа случился такой случай: переплыв по заданию реку Дон, Владимир устроился в кустах у проселочной дороги, наблюдая за движением мотоциклистов. Когда на дороге проехала группа мотоциклистов, разведчик быстро перетянул через дорогу проволоку, и стал ждать. Вскоре появился одиночный мотоцикл, который быстро приближался. Струной натянулась проволока, и мчащийся мотоцикл на полном ходу перевернулся. Владимир прикладом оглушил обоих итальянцев, быстро переоделся в форму офицера. И смело пошел по обороне противника. Почти у самого берега разведчик наткнулся на офицера, который обедал на пне. Офицера Владимир взял в плен, в сумке пленного оказались ценные документы.

В августе 1942 года в армейской газете «Боевой товарищ» были напечатаны статьи о смелом разведчике из 408-го стрелкового полка: «Боевой опыт разведчиков» и «Нападение на фашистский гарнизон».

Как было дело: на рассвете 18-го августа группа разведчиков, переплыв Дон, заняла несколько домов села Абросимово. Шестеро бойцов-разведчиков во главе с Аверьяновым атаковали кухню, там как раз принимали пищу солдаты противника. Завязался бой, используя эффект неожиданности, разведчики уничтожили 15 солдат противника, командный пункт пулеметной роты.

Братская могила в селе Филоново

На помощь разведчикам Аверьянова подошли бойцы из группы младшего лейтенанта Поблицкого. Разведчики захватили двух пленных и благополучно отошли на свой берег.

К началу декабрьского наступления командир взвода разведки 408-го полка Владимир Аверьянов был награжден медалью «За отвагу» и орденом «Красного Знамени»! Ему присвоили звание младшего лейтенанта, приняли в ряды ВКП (б).

В боях за хутор Солонцы 17-го декабря Владимир Аверьянов по собственной инициативе поднял в атаку залегших под огнем противника пехотинцев. Отважный разведчик погиб в том бою. Фамилия Аверьянова увековечена на плитах братской могилы в селе Филоново Богучарского района.

Эдуард Солорев

В операции "МАЛЫЙ САТУРН"

Гвардии подполковник Ярошенко Алексей Андреевич Инструктор политотдела 41-й гвардейской стрелковой дивизии

О контрнаступлении наших войск под Сталинградом, начавшемся 19 ноября 1942 года, гвардейцы 41-й узнали по радио. Это сообщение вызвало у них ликование: в сводках Совинформбюро упоминались те места, где совсем недавно сражалась дивизия. Воины гордились своей причастностью к свершившемуся. Об этом они говорили на митингах, прошедших во всех подразделениях.

Дивизия в то время получила пополнение и уже готовилась к отправке на фронт. Этот день наступил очень скоро. В первых числах декабря ее перебросили в район среднего течения Дона, штаб дивизии разместился в селе Нижний Мамон.

Г азеты и радио каждый день приносили известия о развертывавшемся гигантском сражении по уничтожению окруженной вражеской группировки. В газетах публиковались отклики из-за границы, показывавшие, что к этой битве приковано внимание всего мира. Весь ход событий говорил о том, что наступил перелом в войне.

Но противник предпринимал бешеные усилия по деблокированию окруженных войск, перебрасывал свежие дивизии из Франции и других западных стран. Группа армий «Дон», возглавляемая фельдмаршалом Манштейном, 12 декабря перешла в наступление, стремясь на выручку окруженным. Завязались жесточайшие бои.

С целью срыва попыток врага выручить окруженную группировку, советское командование готовило новую операцию, получившую условное наименование «Сатурн». Было решено нанести два удара по сходящимся направлениям: один - из района Верхнего Мамона на юг в общем направлении на Ростов (позднее, в связи с наступлением врага направление этого удара изменили на юго-восточное, в сторону Морозовска), второй - с востока на запад в направлении Лихая (1).

В результате такого наступления внешний фронт окружения отодвигался на запад на 150-200 километров, подвергалась разгрому 8-я итальянская армия, создавалась угроза окружения группы армий «Дон».

В этой операции, как и при окружении врага под Сталинградом, у нас не имелось превосходства в силах. Однако на направлениях главных ударов советских войск было создано подавляющее превосходство над противником (1). В этом проявилось высокое военное искусство советского командования.

41-я гвардейская стрелковая дивизия в составе 4-го гвардейского стрелкового корпуса снова оказалась на острие главного удара 1 -й Гвардейской армии (2). Полки с марша ночью вышли к Дону и заняли позиции на плацдарме у деревни Осетровка.

Утром над осетровским плацдармом появился фашистский тяжелый бомбардировщик "Ю-88". Зенитная батарея дивизии под командованием гвардии старшего лейтенанта Евгения Бибикова открыла по нему огонь и несколькими залпами подбила его. Он приземлился тут же, на берегу Дона. Так его там и оставили. Победа зенитчиков обрадовала всех. Вражеские самолеты-разведчики стали летать только на большой высоте. Фашисты пытались разбомбить приземлившийся самолет, но это им не удалось: огонь наших зенитчиков не подпускал их.

Командование и политотдел дивизии развернули активную подготовку к наступлению. Все понимали, что оно будет не легким. Полки обновились, старослужащих, обстрелянных бойцов осталось мало, их заменили новобранцы, многие из которых не участвовали в боях. Всей системой партийно политической работы требовалось подготовить их психологически к наступлению. В ротах, батареях проходили партийные и комсомольские собрания с повесткой

дня: о роли коммуниста, комсомольца в бою. Командиры и политработники организовывали выступления участников боев, которые рассказывали новичкам о действиях солдата в наступлении. Такие живые беседы имели огромное значение: они учили молодежь, укрепляли у них чувство долга, уверенности в себе. Солдат потом шел в атаку не в слепую, он обладал опытом старших, равнялся на них.

На переднем крае командиры всех степеней и разведчики непрерывно вели наблюдение за противником, изучали расположение его огневых средств, заграждений.

По заданию начальника штаба дивизии наш политотдельский фотограф гвардии старшина Иван Николаевич Куминов сделал панорамную фотографию переднего края обороны противника. Ночью он вышел со своим неразлучным фотоаппаратом в первую траншею, а когда поднялось солнце начал делать снимки. К обеду он возвратился в штаб дивизии, а вечером у начальника штаба на столе лежала длинная карта - фотопанорама обороны фашистов. Эта карта помогла командирам лучше организовать наступление.

Плодотворно использовали время артиллеристы. Требовалось подготовить данные для стрельбы по оборонительным сооружениям врага, пристрелять их, и в то же время не раскрыть своих огневых позиций артиллерии. Поэтому пристрелку вели отдельными кочующими орудиями.

Эту задачу решал командир батареи 89-го гвардейского артиллерийского полка гвардии лейтенант А.И Кречет. Он должен был подготовить данные по 15 узлам обороны с 15 разных огневых позиций и пристрелять их. Ушло на это две недели, пристреливали всего по одной цели в день. Конечно, противник ни о чем догадаться не мог.

Пристрелка проводилась так: старший офицер батареи гвардии лейтенант В.И. Лопухов выводил на огневую позицию одну гаубицу, а командир батареи А.И Кречет выходил на наблюдательный пункт. Уточнялись данные, велась пристрелка. Исходные установки высылались в штаб дивизиона. Г вардии лейтенант Лопухов записывал данные краской на дощечку, которую прикреплял к столбу, вбитому в землю в точке стояния орудия.

Таким образом, батарея, прибывавшая на эту позицию, имела готовые данные для стрельбы во время артподготовки наступления.

Дня за два-три до наступления работники политотдела, штаба дивизии и полковые работники осмотрели у каждого солдата вооружение и обмундирование, побеседовали со всеми. В этой работе участвовали все - командир дивизии гвардии генерал-майор Н.П. Иванов, военком гвардии старший батальонный комиссар А.Е. Анисимов, заместитель командира дивизии гвардии полковник И.В. Абрамов, начальник политотдела М.Н. Фоков, заместитель начальника политотдела И.И. Белов.

В то время для многих бойцов не успели подвезти теплых рукавиц, а морозы стояли очень сильные. Поэтому было решено сшить их из старых шинелей, имевшихся на складе. Политотдел обратился к жительницам сел Нижнего и Верхнего Мамона с просьбой сшить рукавицы. Женщины с большим желанием взялись за работу и за сутки сшили несколько тысяч рукавиц.

Материальному обеспечению наступления командование уделяло особое внимание. Встал вопрос об эвакуации с поля боя раненых. Машин имелось мало. Зима многоснежная, холодная. Чтобы облегчить в таких условиях помощь раненым, в каждом батальоне оборудовали подвижные медицинские пункты. На санях ставили будку, в ней топилась железная печка, всегда имелся горячий чай. Политработникам вменялось в обязанность следить за состоянием этих пунктов. В ходе наступления такие медпункты не отставали от подразделений, и раненые получали своевременно помощь, да еще и в тепле, а не на снегу.

Накануне дня наступления военком дивизии А.Е. Анисимов и начальник политотдела М.Н. Фоков собрали всех работников политотдела, находившихся в полках. Каждый доложил о подготовке подразделений к наступлению. Военком разъяснил полученную боевую задачу, рассказал, что надо сделать в последнюю ночь перед наступлением. Все работники политотдела вечером снова ушли в полки, чтобы вместе с бойцами в первой траншее встретить утро и подняться в атаку. Уходили с шутками, но каждый в глубине сердца прятал вопрос: встретимся ли снова? Атака есть атака... Особой неугомонностью отличался наш "комсомолец" Сергей Булычев (должность его называлась: помощник начальника политотдела дивизии по работе среди комсомольцев). Пойдет в полк - облазит весь передний край, поговорит со множеством бойцов. Он умел пошутить, подбодрить человека. В политотделе он часто подшучивал над инструктором по учету партдокументов Костей Моховым, тоже обладавшим юмором, любившим "подкинуть" анекдот. "Приходи, Костя, побыстрее в Красное Орехово, - говорил ему Булычев, - иначе все трофеи уйдут без тебя, а там кое-что будет". Секретарь парткомиссии В.А. Лапшин и агитатор И.Д. Аксенов смотрели на них и только улыбались.

.. .Вечерело. Передний край противника еле различался на высоте. Наша первая траншея не глубокая, приходилось пригибаться. Поземка засыпала ее сухими струйками снега. Наша позиция на высотах, впереди - низина, "ничейная полоса", а за нею - высота и хутор Красное Орехово. Там противник. Перед его траншеей - серые полоски проволочных заграждений. Да, не легко преодолеть эту довольно широкую нейтральную полосу и атаковать врага.

Всю ночь на позиции соблюдалась тишина. Чтобы противник не заметил подготовки наступления. Вечером в ротах прошли короткие партийные и комсомольские собрания, политработники провели беседы с бойцами. Потом солдатам дали возможность отдохнуть. На рассвете поднесли в термосах горячий завтрак. Вместе с бойцами находились командиры, политработники, представители политотдела и штаба дивизии. Командир дивизии гвардии генерал-майор Н.П. Иванов и военком А.Е. Анисимов тоже прошли по первой траншее - хотели узнать настроение бойцов. В траншее 3-го батальона 126-го гвардейского стрелкового полка, они остановились возле группы бойцов, с которыми беседовал сержант.

• Командир отделения гвардии сержант Кирсанов! - представился он генералу.
• Участник боев, опытный сержант, - отрекомендовал его старшим начальникам агитатор полка гвардии лейтенант Петр Ложников, оказавшийся поблизости.
• Огонек будет надежный, - ответил генерал. - И танки пойдут, но на первых порах за вами - надо им пробить дорогу на простор. Конечно, враг будет сопротивляться. Но надо сломить его сопротивление. Требуется стремительная атака. Помните, товарищи, - мы участвуем в сражении величайшего значения для нашей Родины, помогаем добить окруженную группировку.
• Товарищ генерал, - ответил сержант Кирсанов, - мы свой долг выполним.

Генерал стал расспрашивать бойцов о противостоящем противнике: не заметили ли они изменений в его поведении за последние сутки, не подтягивал ли он резервы, как вел огонь. Конечно же, красноармейцы задали вопрос: пойдут ли с ними в наступление танки, как поддержат атаку артиллерия и авиация.

Его горячо поддержали красноармейцы.

Все воины дивизии встретили приказ о наступлении с энтузиазмом.

Они горели желанием внести свой вклад в разгром окруженной под Сталинградом вражеской группировки, в изгнание врага с родной земли.

Перед рассветом над лощиной повис туман, он расползался все шире, прикрывая высоты, занятые противником. Такое не часто бывает зимой. Командир дивизии Н.П. Иванов и начальник артиллерии дивизии гвардии подполковник Ф.П. Лебедев с тревогой всматривались вперед: эта мгла будет сильно мешать артиллерийской подготовке атаки и действиям авиации.

В 8 часов утра 16 декабря 1942 года, как раз в минуту восхода солнца, хотя из-за туч оно еле желтело, заиграли "катюши". Их уханье взорвало тишину. Вслед за ними открыла огонь артиллерия. Бойцы видели, что на позиции противника бушует лавина огня, и радовались такой мощной артподготовке. Однако командиры артиллерийских подразделений были озабочены: туман мешал корректировать огонь, подавлять отдельные огневые точки - дзоты, а их в обороне противника имелось много.

Артиллерийская подготовка длилась полтора часа. Туман начал рассеиваться, - но над вражеской позицией темной шапкой висел дым.

Наша авиация не смогла поработать.

Вот, наконец, еще один залп "катюш", как заключительный аккорд артподготовки. В небо взвились сигнальные ракеты, по траншее прокатилось:

- За Родину, в атаку - вперед !

И сразу на снежной целине заколыхались цепи наших бойцов. До первой траншеи противника две-три сотни метров. Но эти сотни метров очень трудные. Г лубокий, выше колен снег не позволял быстро идти. А тут еще лощина, эта «ничейная» полоса исхлестана воронками от разорвавшихся снарядов, обмотана колючей проволокой. И все

плотнее становился вражеский огонь - приходили в себя оглушенные артиллерией фашисты, в разных местах длинными красными лентами трассирующих пуль хлестали навстречу атакующим.

Артиллеристы 89-го гвардейского полка старались сразу же заглушить дзоты, подавить пехоту в траншеях. Особенно успешно действовал дивизион гвардии старшего лейтенанта Александра Мазина, который вел огонь прямой наводкой. Мазин был награжден орденом Отечественной войны 1-й степени.

Гвардейцы шли в атаку решительно, с огромным подъемом. И вот уже 1-й батальон 122-го гвардейского стрелкового полка под командованием гвардии старшего лейтенанта Олифиренко ворвался на позицию противника.

Сильное сопротивление оказал противник 3-му батальону 126-го полка, которым командовал гвардии старший лейтенант М.М. Щусь, награжденный за бои под Сталинградом орденом Красного Знамени. Комбат лично возглавил атаку. Но одну роту враг прижал к земле сильным пулеметным огнем из дзота. Г вардии сержант Кирсанов рванулся вперед, подобрался к нему вплотную. В амбразуру полетела граната. Она разорвалась перед самой щелью дзота, и пулемет умолк, будто подавился этим взрывом. Однако через минуту оттуда снова полоснула длинная очередь. Кирсанов видел, как падали товарищи. Гранат у него больше не было... Бойцы увидели, что он вскочил на ноги, бросился к дзоту и навалился на его амбразуру грудью... Гвардейцы ринулись вперед и смяли противника, оборонявшего первую траншею. Товарищи подбежали к Кирсанову. Помочь ему было уже ничем нельзя. Г ерой отдал жизнь ради победы, с честью выполнил свой долг, о котором говорил перед боем (1).

Над высотой у хутора Красное Орехово взвился красный флаг. Дивизия

захватила первую траншею противника..

С двумя бойцами я пошел вдоль траншеи. Она была разрушена снарядами, на дне лежали трупы фашистских солдат, валялись винтовки, автоматы. Ход сообщения вывел к землянке. Толкнули дверь, она открылась. В землянке стояло несколько железных кроватей с разбросанной постелью, на полу и стенах - ковры. Все наше, награбленное оккупантами. Да, уютно они там устроились, но удирали поспешно: валялись предметы туалета, оружие, продукты. Возмездие настигло!

Солнце уже поднялось над горизонтом, туман рассеялся. Из низины нарастал гул, от него дрожала земля. K хутору Красное Орехово подходили наши танки, которым предстояло развить успех наступления. Под одним из них, подходившим к первой траншее противника взметнулся клубок огня, грохнул взрыв. Мина! Танк повернуло в сторону, слетела и размоталась левая гусеница. Открылся командирский люк и из него показался танкист.

- Механика ранило, - крикнул он нам, - помогите!

Мы поспешили на помощь.

Вскоре сюда подошли саперы и начали проделывать проходы в минном поле. В воздухе появилась большая группа вражеских бомбардировщиков. Но тут же прилетели и наши истребители. Завязался воздушный бой. Прицельный удар вражеские бомбардировщики нанести не смогли.

Дивизия тем временем продолжала наступление. Противник предпринимал яростные контратаки, но сдержать натиск гвардейцев он не мог. К полудню дивизия прорвала первую позицию противника и завязала бой за вторую.

В коридор, прорванный во вражеской обороне 41-й гвардейской стрелковой дивизией, были введены 25, 18 и 17-й танковые корпуса (1). Бойцы дивизии никогда еще не видели такой лавины наших танков, они ликовали и неудержимо рвались вперед. Мы почувствовали, насколько возросла наша мощь и у каждого еще более укрепилась уверенность в успехе наступления и в конечной нашей победе.

На следующий день с рассвета продолжалось наступление. По инициативе и под командованием начальника оперативного отделения дивизии, гвардии подполковника А.Ф.Беляева был организован налет небольшой группы (около батальона) на село Вервековка, где по показаниям пленных располагалась армейская артиллерийская группа противника. Беляев сумел со своей группой прорваться в тыл противника. Затем он по перелескам скрытно вывел группу к селу. Атака получилась внезапной для противника. Это и решило исход боя.

Гвардейцы открыли дружный огонь и ринулись вперед. Беляев сам возглавлял атаку. В бою было уничтожено свыше 100 солдат, 25 офицеров, среди них подполковник и два майора. Захвачено много орудий и другой боевой техники (2).

Горячий бой завязался за село Твердохлебовка, через которое пролегла важная в тактическом отношении дорога. В этом бою погибли, командир батальона гвардии старший лейтенант М.М. Щусь и политработник 122-го гвардейского полка гвардии капитан НМ. Ахметов, бывший работник Башкирского обкома комсомола.

К концу второго дня наступления дивизия продвинулась на 25 километров. Таким образом, наступая на главном направлении 1 -й Гвардейской армии, 41 -я гвардейская стрелковая дивизия успешно

выполнила поставленную ей боевую задачу. На этом направлении была полностью прорвана вся тактическая зона обороны противника (1).

Ночью с 17-го на 18 декабря бои не утихали. Гвардейцы во взаимодействии с танкистами 25-го корпуса сломали сопротивления противника на участке Данцевка - Расковка, переправилась через р. Богучарка и овладела селом Барсуки. Они по существу вышли в тыл войскам противника, оказавшим сопротивление соседним дивизиям.

Утром 18 декабря противник бросил здесь в контратаку крупные силы пехоты и танков. Танки подходили к деревне, в которую только что переместился штаб дивизии. За ними двигалась пехота. На высотке возле села заняли оборону бойцы специальных подразделений, все работники управления дивизии. Противник значительно превосходил по численности цепочку бойцов, занявших оборону. К тому же у него имелись танки. Обстановка сложилась тревожная. Но вслед за штабом дивизии в село вошли "катюши" - две машины гвардейских минометов. Они дали залп по вражеским танкам и пехоте. Мы видели, как шквал огненных смерчей обрушился на вражеские танки. Многие из них загорелись. Огромные потери понесла и пехота. Левее нас тоже послышалась музыка "катюш". Подошли наши танки и артиллерия. Контратака противника была сорвана, он начал поспешно отходить. Танковый корпус устремился вперед, на оперативный простор.

Наша дивизия освободила совхоз Богучар, населенные пункты Анно-Ребриково, Ново-Степановка и другие. За эти три дня дивизия уничтожила свыше 3.000 солдат и офицеров противника и взяла в плен более 1.500. Захвачено 600 автомашин, 15 танков, 50 складов с боеприпасами, продовольствием и снаряжением (2). Итоги боев были внушительные

Ночью штаб дивизии переехал в совхоз Богучар. Оперативную группу гвардии подполковник Беляев разместил в не большом глинобитном доме, находившемся возле дороги. Неподалеку стоял довольно хороший дом, жителей в нем не было. По обстановке можно было определить, что в нем жили фашистские офицеры - на столе лежали различные закуски, стояли бутылки вина. Дом этот заняли разведчики. Они пригласили погреться инструктора политотдела З.Ю. Лукацкого и автора этих строк. Мы зашли туда, но оставаться не захотелось: очень уж подозрительно все казалось - и стол с закусками, и весь уют.

• Вы проверяли - не заминирован ли дом? - спросили мы разведчиков.
• А как же, - хором ответили они. - Все обшарили.

И все же мы ушли, вызвали и разведчиков. Направились в домик, где разместился оперативный отдел. Прошло какое-то время, и вдруг раздался взрыв, потрясший все вокруг. С дома, в котором мы находились, сорвало крышу, вылетели окна. Мы выскочили на улицу. Дом, в котором недавно находились разведчики, разворотило, рядом с ним что-то горело. Как потом выяснилось, возле него штабелем были противотанковые мины. Они и взлетели на воздух, а вместе с ними и дом.

Начались взрывы по всему селу. Улицы оказались заминированными.

Мины взрывались под машинами и повозками. Штаб дивизии вынужден был уйти из этого населенного пункта, а саперы утром занялись разминированием.

Несмотря на яростное сопротивление противника, за три дня наступательных боев наши войска прорвали сильно укрепленную его оборону, расширили прорыв до 60 километров по фронту и продвинулись на 40 километров. Танковые корпуса вышли на простор и начали

преследовать отходящего противника. 22 декабря главные силы 8-й итальянской армии попали в окружение и полностью разгромлены (1).

СКОТОНИ ДЖОРДЖО
ИСТОРИЯ БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ СОВЕТСКИХ ВОЙСК
ПРОТИВ 8-Й ИТАЛЬЯНСКОЙ АРМИИ
В ГОДЫ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ.
1942–1943 гг.

Научный консультант:
доктор исторических наук,
профессор С.И. Филоненко

Читать PDF-версию диссертации

Короткий, очень короткий, свистящий металлический скрежет… Ложись! Вжимайся в землю! Рванет рядом! Не дыши… Замри!

Короткий выворачивающий душу звук ударил в землю, мелькнуло голубоватое слепящее ядро вспышки… Мы – лицом в снег, ждем, летят мгновенья… Льдистый снег… Звонкий надтреснутый звук и грохот разрыва… Осколки дернули за вещмешок, звякнули в банках шпрот, в россыпи патронов…

Вздох облегчения – жив! Обдает приторным, душным, даже сладковатым запахом взрывчатки. Теперь можно слегка приподняться.

Разрыв пришелся в трех метрах от нас. Мины, правда, небольшие, как наши батальонные. Это же противник к пулеметчикам подбирается. И как они так могут?

Боюсь, очень боюсь за пулеметчиков. Как их заставить? Не знаю.

Как они не чувствуют, что их уже нащупывает враг? Он же по горизонтали наводит орудие. Надо, ой, как надо, им уходить! Почему, почему же не меняют позицию?

Смотрите, они удобно, очень удобно устроились в ложбинке, как в постели, в самом углу овражка и короткими очередями лупят по верху холма.

- Тра-та-та-та! Тра-та-та-та…! – выговаривает «максим».

Моя винтовка не работает, хотя и отогреваю затвор. Наша пехота не подходит сюда – не видим ничего на холмах.

Эх! А наших все нет! Должны же, наверное, на нашу стрельбу поторопиться сюда. Нигде не слышно звуков боя, кроме нас…

Я быстро прополз к дымящейся у края овражка воронке. На самом деле, это не воронка, а просто след от разрыва, углубления почти нет. Осколки шли настильно и разметали только снег. Плохо! Грунт мерзлый, твердый! Помкомвзвод говорил нам, что взрыв на таком грунте очень опасен… Но нам повезло – мина легла на скат холма. Лег в воронку наблюдаю за обстановкой. Мы замаскировались – воронка темная и мы темные. К тому же, как говорил помкомвзвод, две мины в одну воронку не ложатся… В овраг? Нет! В овраге опаснее…

А пулемет все заливается…

- Тра-та-та-та! Тра-та-та-та…!

- У-о-о-х! – все рухнуло в душе, и выбросился стон.

Короткий звук, скрежеща, ввинчиваясь, вонзился у пулемета… Ужас! Накрыло… Накрыло ребят!

Буквально у меня на глазах ударил разрыв чуть впереди пулемета. Мелькнул голубой огонек, осколки черными колючими лучами в разлете пронзили расчет. Пулемет смолк, качнулся, поник стволом, кожух задымился паром. Пулеметчики дернулись от ударов смертельных стрел, и … замерли за щитком. Это конец! Навсегда замерли…

Вот ведь как, а? Нельзя же так! Учили же их, учили и маневру на поле боя… Эх! Жалко ребят! Увлеклись и упустили опасный момент…

Ну, и я хорош! Не мог собраться, сообразить! Тоже, выходит, растерялся! Видел же все, чувствовал беду и… и не мог предотвратить…

Посмотрите на рисунок. На нем показан этот эпизод. Вы видите лощину, фургон на дороге, в котором погибли бронебойщик и пехотинец. Вы видите и овражек, и в углу его, в ложбинке, как в постели, лежащие фигуры двух пулеметчиков. Они из нашего, 115-го гвардейского полка.

Вообще, наверное, так со стороны судить легко, а если бы самому? Что самому? Я дисциплинированный и стараюсь соблюдать в бою все наставления и советы, все, чему учил наш помкомвзвод из десантников:

«Думать надо в бою, не чесаться, рот не разевать! Хитрить надо! Умереть легко – выжить труднее! И до конца надо выполнять боевую задачу!»

Потому уже немножечко научился чувствовать противника, но, конечно, и делаю еще какие-то промахи. Пока везет, не подловил враг…

На рисунке точно воспроизводится участок местности. Здесь, где-то в районе Богучара, недалеко от Дона у глубокой балки на дороге навсегда остались четверо бойцов из нашего 115-го полка, в том далеком, далеком теперь сорок втором.

Тогда я не мог предотвратить их смерти. Не хочу оправдываться, но то ли малодушие сковало мой мозг, то ли голова моя слишком плохо соображала – не нашел я способа, как помочь, спасти ребят. И теперь четырех бойцов на моих глазах стала вечным укором, болью сердца и совести на всю жизнь. Наверное, и пишу эти строки, и рисую войну, рассказываю о войне – это как бы попытка смягчить вину, хоть немного облегчить боль души.

Я остался на краю овражка один. Лежу в воронке и размышляю. Тишина – или мне только кажется, что тишина? Минометный огонь прекратился – противник уничтожил расчет. Винтовка моя не работает. На холмах никого не видно. Унылый и поникший серый пейзаж. Что делать?...

Наша пехота так и не подошла на этот рубеж. Свою винтовку я сменил – взял у убитого пулеметчика, ему положил свою, и почти до темноты сидел в овражке, просматривал лощину и холмы. Но никто не подошел: ни наше, ни противник. Пришлось идти искать своих. Нашел пехотинцев примерно в километре сзади, в балке у блиндажей.

Один из блиндажей горел, дым густыми клубами поднимался в небо – он-то и помог мне выйти к нашим. На дороге у костров сидели бойцы, помешивая в котелках ужин из трофейных продуктов.

Утром 17 декабря наступление продолжалось, но к полудню я выбыл из цепи наступающих. После лечения в Борисоглебске, попал уже в другую часть, и на другой участок фронта.

За два месяца наши войска наши войска продвинулись далеко на запад, освободили Харьков, Ворошиловград и другие города. Зимнее наступление 1942-43 годов проходило с тяжелыми боям, и, конечно, те эпизоды, которые я показал, в масштабах боевого пути даже одного полка будут совсем, совсем частными и обыденными. Однако, не сомневаюсь, что в них есть и что-то общее, характерное для зимних боев того времени, если смотреть с точки зрения рядового пехотинца.

В этом очерке я пытался провести читателя по пути, короткому пути, всего лишь в несколько боевых дней. Хотелось, чтобы он, хотя бы немного почувствовал реальную, настоящую атмосферу нескольких самых частных эпизодов начала большого наступления 16 декабря 1942 года на Дону, где-то в районе воронежского городка Богучар.

Пулеметчики лежат в углу овражка. «Максим» туго дрожит, и, выстукивая дробь, выбрасывает белые вспышки. Боец вцепился в рукоятки и поводит стволом напряженно и старательно.

Проследим взглядом. Пулеметчики бьют очередями по вершине холма, туда, где теряется дорога, обозначенная черными метками брошенных вещей. Мы ничего там не видим. Нет уже и вспышек в ответ.

- Что? Вражеский пулемет уничтожен?

Раз ответной стрельбы нет, значит, или уничтожен, или пулеметчики удрали… Тогда по какой цели наши ведут огонь? Я там ничего не вижу, но и пулеметчики из низины едва ли что замечают.

А зачем нам думать, ломать голову? Стреляют – пусть стреляют, значит что-то видят, что-то знают больше нас! Заляжем спокойно, и не о чем не думая, будем ждать нашей пехоты – подойдет пехота, пойдем с ней, не подойдет – уползем отсюда, пойдем оврагом назад искать свою пехоту… Вот и все!

Мы радовались, думая, что это наши подошли. Но кроме двух бойцов у пулемета, больше никого нет. Наша пехота не появляется ни на холмах, ни из оврага. Это хуже. Как же так? Ведь слышна же наша стрельба по всей округе. Почему же никого нет? Нас всего трое здесь, здесь, на виду у противника. А может быть он оттуда, с высотки, видит, как сюда движутся цепи нашей пехоты? Ни черта не понимаю!

Мне уже кажется, что пулеметчики долго стреляют с одного места, из ложбинки. Или я такой нетерпеливый, через-чур чувствительный?

Но все-таки, может быть, им надо помолчать, пока спрятаться в овражек? Это для того, как учил помкомвзвод, чтобы почувствовать противника.

О-о-о! Смотрите, смотрите…

Протяжным воем очертив крутую навесную траекторию, в лощине разорвалась мина. На снегу остался черный круг с лучистыми краями. Судя по следу, мина небольшая по калибру.

Нет, нет! Не удрал противник. Выходит, с вершины холма он следит за лощиной, за фургоном, за овражком. Увидел, наверное, пулеметчиков…

И мы попали в его поле зрения… Что? Поеживает, да? Ничего, будем лежать и не двигаться, изобразим, что мы мертвы.

Несколько мин со звонким треском «Тра-а-а-ах!» грохнуло около машины. Замечаем! Звонкий треск – это не просто. Совсем не просто. Звонкий треск мин около машины подсказывает нам, предупреждает нас, напоминает нам – грунт мерзлый, твердый (в мягком грунте звук глуховатый), воронки очень мелкие, поэтому осколки разлетаются резко в стороны и настильно, радиус поражения увеличивается – они могут поразить и лежачего! Будьте начеку! Сильнее вдавливайтесь в землю!

В кино сейчас показывают войну: грохочет, рвется все кругом – много шума, пугающего шума. Но этот шум нам, побывавшим в настоящих боях, не дает нужных сведений для ориентировки в обстановке. Разрывы, грохот, треск, подвывание – все это изображают не в пространстве, а как бы а плоскости. Он глушит – и все! Так воспринимали звуки боя лишь растерянные, перепуганные люди, впервые оказавшиеся в бою.

Настоящие звуки боя – они ведь живые, они имели множество разных оттенков, разную окраску. Они нашему слуху, слуху опытного воина, слуху, обостренному опасностью, говорили очень о многом. Что и позволяло вовремя сманеврировать, укрыться от поражения, успешнее выполнять боевые задачи.

Например, по звуку мы различали, снаряд идет или мина, даже грубо могли определить калибр, а значит, и предполагать размеры зоны поражения при разрыве. По характеру и длительности мы уверенно чувствовали в какой стороне – спереди ли, сзади нас, и примерно как далеко упадет снаряд или мина. И это не все!

Сам звук разрыва, величина и форма куста выброса подтверждали калибр, и одновременно давали знать о характере грунта, что влияет на направленность разлета осколков.

Сейчас же, когда вслушиваешься в звуки фильма, превращаешься в растерянного, подавленного шумом бойца, в бойца-новичка, который от страха в грохоте боя ничего не различает. Но вернемся туда, в далекий 42-й.

Будьте начеку! Помкомвзвод учил нас: «Держи ушки на макушки! Шевели ими, лови каждый звук и следи! Тихой мины не бойся! Чего ее бояться – она твоя! Смерть быстрая – раз-раз! – и готов! От нее не спрячешься. Бойся той, которая шумит-поёт, она рванет и накроет осколками. Рот не разевать, не чесаться!»

Я по памяти, примерно, передаю слова нашего наставника. Тогда я был внимательным учеником, ловил и запоминал каждое слово, каждую реплику, каждый жест, движение – чувствовал особенную важность всего, что он говорил. И теперь, сорок лет спустя, я с огромной признательностью вспоминаю его. Прямо можно сказать, что не следуй я его советам, упусти что-то – едва ли сегодня мне пришлось рассказывать о войне.

И так, помним - быть начеку!

А наши пулеметчики все стреляют по холму. Надо, надо все-таки на время укрыться пулеметчикам… Ведь накроет, а? Они примерно в десяти метрах от меня, и теперь, когда я без оружия, пулеметчики – моё надежное прикрытие.

Попробовал было предупредить их, крикнул, чтобы меняли позицию, прямо командовал:

- Отбой! В укрытие!

Правда, почему-то, у меня крика не получается, выдавливается их глотки что-то сиплое. Но услыхали – второй номер лишь махнул рукой. И эти не слушаются меня… А, может быть, я такой через чур уж осторожный, трусливый? Причем здесь трусливость? Не вижу смысла стрелять.

Часто я вспоминаю эти слова — ведь и во мне проснулся интерес к истории уже ближе к сорока годам. Правда, базис интереса был заложен еще советской школой.

Вы можете допустить такое? А? Я бы на месте итальянцев так и сделал: выдвинул пулемет на вершину холма и прострочил бы по машине! И всех бы прикончил… И ждал бы, когда появятся новые.

Нехорошие предчувствия не позволили молчать. Предупредительно выкрикнул громко, резко, тоном приказа:

- А ну, братва! Кончай барахолить! Ложись у машины!

В окошко выглянуло круглое, улыбающееся лицо пехотинца:

- Поди-ка сюда! – позвал он.

Я не разделяю их веселости. Душу будоражит предчувствие. Снова ору и матюгаюсь:

- Кончай! А ну, выходи! ….!

Н-е-е-т! Мои спутники забыли про все на свете, роются в фургоне.

А вообще-то, и мне самому нужно кое-что. Очень нужно. Меня интересует ложка! Моя сломалась, остался лишь черпачок, а черенокв месте соединения отломился. Ложка была тонкая, штампованная, ее еще из дома взял в прошлом году. А без ложки мы, бойцы, как без оружия, не бойцы, не солдаты!

Ее, ложку, даже окрестили – «ротный миномет», и носим мы ее, засунув черенком за обмотку. Она, так сказать, всегда готова к «бою». Тут ее и не потеряешь – из кармана может выпасть, и быстро можно достать.

Оглядываю вещи, разбросанные на снегу, перетряхиваю штыком – передвигаюсь сам на корточках, чтобы не быть заметным. И…! О! Вот чудо! Прополз поближе к заднему колесу – и … вот она! Ложка! Как будто специально меня ждала! Ах, моя драгоценная! Забираем! Великолепная ложка, очаровательная ложка! Прочная, литая из алюминия и очень красивая по форме. Все, я теперь «вооружен» - засунул ложку за обмотку. Мне больше ничего не надо!

Последние ковыляющие солдаты уже скрылись за гребнем холма, а мои попутчики все сидят в фургоне, роются в барахле. Из раскрытой двери вылетает ненужное им. Эх, чудаки! Чего они ищут? Чего им надо?

Томит нехорошее чувство, лежу около переднего колеса, просматриваю местность. Силой себя удерживаю на месте, хочется вскочить, подойти к раскрытой двери фургона, и, жестко приказывая, угрожая пистолетом, заставить бойцов покинуть фургон. Но ведь, ни черта не послушаются!

В окошках появляются то шапка бронебойщика, то каска пехотинца. Вот народ какой! А? Видите? Они забыли, где они! Как на базаре! Увлеклись тряпьем, трофеями… Разве так можно? Сейчас ведь ка-а-ак хлестанет из пулемета с холма, и … и прикончит ребят. Снова возвращаюсь, ору, матюгаюсь, приказываю:

- Кончай! Бегом к оврагу! А ну! …!

В окошке показался круглолицый пехотинец:

- Хто ты есть-то, а? Командёр? А? Пошел к …!

Ну, что мне делать? Бойцы совсем забыли про войну! Забыли, где они! Забыли об обстановке… А она, она очень ведь подозрительна своей тишиной! Опасения тревожат. Ведь наши все не появляются.

Помкомвзвод из десантников, когда летом я начал у них службу, нас предупреждал, что надо быть внимательным, очень внимательным к обстановке на поле боя, ни на что не отвлекаться: «ни барахлом, ни жратвой, ни бабами!» Надо все, все видеть, надо все кругом слышать, чувствовать все запахи – «вглядываться, вслушиваться, внюхиваться – и действовать быстро, дерзко, моментально, не чесаться!»

В его речи постоянно появлялось это «не чесаться!», и он, когда говорил, в этот момент поддергивал узкими плечами назад, как будто между лопаток у него что-то застряло…

И то, чего я опасался, случилось!

Вдруг с холма ударил пулемет, стекла с звоном и треском разлетелись вдребезги, вздрогнула обшивка фургона. Внутри вскрикнуло и замерло.

Очередь прижала меня к колесу. Я уже вижу тонкое жало пламени у края холма, слышу стук пулемета. Пули бьют по фургону, дырявя и расщепляя обшивку…

Вот, смотрите! Сейчас, если пулемет чуть-чуть опустит ствол, очередь пройдет по колесам! Вы поняли?

Тихо отползаю к заднему колесу. Показываться врагу не к чему. Тут на снегу набросано разное тряпье. Оно черными пятнами выделяется на снегу и этим маскирует меня… Я укрылся за задним колесом.

Пулеметчик во всю садит по фургону и по одному и тому месту. Дурак! Вы догадываетесь, что нужно ударить и пониже, по колесам и … прекратить попусту жечь патроны, не выдавать больше себя, затаиться, чтобы подловить нас. Мы ведь можем успокоиться и пошевелиться, приподняться. Наконец, даже и встать…

И тогда резануть опять, да? А он все режет короткими очередями по кузову. Это для нас хорошо, мы чувствуем врага, потому можем осторожненько, осторожненько привстать. Я приподнялся, опасливо взглянул в раскрытые двери. Пули взвизгивают надо мной – не бойтесь, это рикошет от пола, мы совсем немного приподнялись – другие замирают в каких-то тюках, узлах.

Вот они… Наши бронебойщик и пехотинец. Они мертвы, но вздрагивают как живые – от удара пуль, вздрагивают как и узлы, мешки. А пули рвут, общипывают фургон. Бронебойщик свалился на лавку, пехотинец уткнулся рядом… Э-э-эх! Прошило ребят!

Видите – тут все кончено. Мы с вами свидетели бестолковой, бессмысленной гибели двух бойцов.

Я допускаю, что парень был еще не опытный, не обстрелянный, а как же бронебойщик? Как он мог такбеспечно отнестись? Пожилой, лет сорока, уверенный в себе человек, как кажется, опытный боец, меткий стрелок. Он первым выстрелом убил шофера и сидевшего рядом офицера, одним выстрелом пронзил обоих, второй выстрел попал в мотор. Меткий, смелый боец – и вдруг такая оплошность?

Зачем? Чего искали? На что нужно это дерьмо? Поржали над бесстыдными открыточками? Вот они валяются…

Я снова подполз к переднему колесу и попытался было ударить по пулемету, но не смог перезарядить винтовку – затвор не открылся. Отчего? В че задержка? Почему заклинило? Вот это да! Как нам быть?

Прежде всего, пока не поздно, надо отползти от машины, отползти обязательно вперед по склону холма, и к углу овражка. Машина, с тряпками вокруг, одна торчит в лощине – очень заметный ориентир. От машин, от пулеметов, от пушек, как наказывал помкомвзвод, надо отбегать – отползать подальше, иначе, как он говорил: «Засечет и накроет! Если сам с пулеметом – чаще меняй позицию, не увлекайся, следи за обстановкой!» Это боевая наука, наука борьбы и живучести в бою. Она крепко засела в памяти. Это его, помкомвзвода, выстраданный и оплаченный кровью боевой опыт. Его нельзя не ценить.

Быстро, ужом, прополз к краю овражка. Нет, нет, не к самому углу, не скатилсяпочему-то в спасительную складку на местности, а прополз дальше по краю, и остался на склоне. Меня не заметили. Пулемет короткими очередями расстреливает машину, и… и уже вижу, как вспыхивает дымящимися полосами снег у колес, как сбиваются, шевелятся тряпки у фургона.

Молодцы, вовремя мы удрали оттуда!

Мы на краю овражка. Чуть что – и мы тихо-тихонько сползаем в овражек и будем выглядывать. Но… Может быть в овраге кто есть?

Сейчас, вот тут, он меня не увидит… Моя, то есть наша, позиция отличная, и пулеметом оттуда не достанешь…

Винтовку затвором запихнул под шинель на груди – пусть отогреется. Выходит, что кроме двух гранат-лимонок в карманах шинели, мне и воевать нечем?! Да, еще трофейный пистолет будет кстати, очень кстати. Я тоже немного растерялся. Надо было у бойца, что лежал на полу, вытащить винтовку… А под ним была уже лужа крови… Да, но как шарахали пули по кузову и внутри, что я боялся приподняться повыше.

Вот сейчас кончит стрелять пулемет – поймет, что напрасно жжет патроны, что тут уже никого нет, и уйдет. Достаточно, ведь ясно уже, что хвосту колонны удалось оторваться от нас, что наступающей цепи пока нет. Замолкнет пулемет, и мне придется обратно ползти к машине за винтовкой. Это не из приятных, а что делать? Я ведь оказался без оружия! Может быть моя уже отогрелась?

Снова попробовал открыть затвор. Нет! Намертво заело. Рукоятка должна плавно, чуть туговато повернуться, открыть патронник и движением назад вытащить и откинуть патрон… Это стало таким привычным, надежным, обязательным, и … вдруг, затвор не открывается! Невероятно!Не веришь ни своим глазам, ни рукам. Думаешь, ну, вот, полежит, отогреется и легко откроется. Нет! Не идет. Вытащил лопату и деревянным черенком стал стучать по шару рукоятки. Не двигается, не поворачивается затвор. Заело, заело намертво!

Выход один: подождать немного, пулеметчик кончит стрельбу, свою бестолковую стрельбу – и поползу к машине…

И вдруг:

- Тра-та-та-та-та… Тра-та-та, - громко, весело с раскатистым эхом заговорил пулемет, где-то тут рядом.

Ага! Ура-а-а! Наши подошли!

В углу овражка залегли наши пулеметчики и лупят очередями из своего «максима» по верху холма, туда, откуда бил вражеский пулемет. Молодцы! Здорово заткнули ему глотку!

Откуда, откуда же они появились? На поле никого не было видно… Из оврага? Не знаю. Как же я просмотрел? Как из-под земли вылезли! Это ведь плохо! Так нельзя нам. Мы эдак и противника прозеваем. А ведь стараюсь, все время настороже. Вот, чуть отвлекся, занялся затвором – и уже перемены…

На новом рисунке вы видите идущих по дороге трех бойцов. Это из зарослей вышли на дорогу двое: высокий пожилой бронебойщик с ружьем на плече, и круглолицый парень, пехотинец. На рисунке даю их портреты так, как подсказывает память. Присмотритесь к ним. Им недолго осталось жить – полчаса, даже меньше.

Бойцы тоже не знают, куда идти, и по дороге их ведет тоже чувство, что и меня. Теперь нам, втроем, уже веселее, мы чувствуем себя увереннее, смелее. Один я не шел, а прокрадывался в чаще подсолнухов около дороги, внимательно просматривал ее - и сзади, и спереди, вслушиваясь во всевозможные шорохи.

На рисунке вы видите и нашу настоящую боевую экипировку той, сорокалетней давности: ватные брюки, ватные куртки, сверху одетые шинели. Спереди полы мы поднимали и завертывали их под ремень – так легче идти. На ногах у нас, как различаете, ботинки и трикотажные обмотки черного, зеленого и темно-синего цвета. По тому, как обертывают ботинок и голень обмотки, можно догадаться, с кем имеешь дело: с опытным обстрелянным бойцом, каких тогда мы называли солдатами (сорок лет тому назад широко это понятие не применялось) или новичком, который еще не нюхал пороха. Очень, очень эта обувь была характерна, не говорю о практичности в сравнении с сапогами.

Именно вот так, в ботинки и обмотки, была обута огромная, многомиллионная масса рядовых и сержантов в войну. К сожалению, это не совсем соответствует тому, как теперь довольно часто изображают нас в кино, и в живописи, и в скульптуре, графике, и в романах, повестях. Да, да, к сожалению, мы не ходили в излюбленных искусством наших легендарных «солдатских сапогах» - тыловым службам они были удобнее.

Это небольшое отступление необходимо сделать с тем, чтобы, пока мы живы – последние свидетели и участники войны. Чтобы подсказать, подправить, чтобы засвидетельствовать то, что именно было, в чем правда, истина, и что очень часто не учитывается в показе прошедшей войны.

… В подсолнухах справа от дороги мне показалось, будто что-то затемнело. Мои спутники не обратили внимания.

- Братва, я сейчас! – бросил я, и с винтовкой на руках кинулся в чащу.

В зарослях лежал раненый итальянец, молодой парень, мой ровесник. Он испугался, затыкал пальцем в грудь и бессильно забормотал:

- Итальяно! Итальяно!

В стороне валялась шапка.

- Кто там? – выкрикнул бронебойщик.

- Раненый!

- Шлепни!

А мне жалко парня, не могу я убить просто так, уже беспомощного, раненого врага. Я поднял шапку, нахлобучил на голову раненого и сказал ему, слегка подталкивая в плечо:

- Медицина! Медицина! – думая, что он это поймет, и показал, что надо ползти к дороге.

- Там, там дорога! Медицина!

В глазах итальянца появилась теплота, будто признательность.

Но он же враг! Что я должен делать? Я не убил его, выживет – пусть живет, может быть, подберут наши на дороге, в плену вылечат.

В глаза бросилась небольшая черная книжечка, лежавшая рядом на снегу. Забрал ее…

Вот сейчас в руках у меня эта книжечка в коленкоровом переплете – молитвенник итальянского солдата, изданный в Бергамо в 1939 году. На первой странице автограф самого солдата. Перерисовываю его: Laseio a ti guesto ricordo tuo Zio.

А на левой стороне, на обложке – мой автограф: 16 декабря 1942 года – за р.Дон под Богучаром.

Посмотрим дальше, перевернем страницу. На левой стороне изображена мадонна с младенцем, на правом – титульный лист книжечки. Вот его текст:

DON TAMANZA, Capellano Milit. Del Presidio di Bergamo

Manualetto di Preghiere del Soldato – V EDIZIONE – Technografica EditriceTavecchi – Bergamo.

Я ничего не понимаю в напечатанном и в автографе солдата, и лишь по последующему содержанию догадался, что это молитвенник.

Когда беру его в руки, всегда вспоминаю первый день наступления на Среднем Дону – 16 декабря 1942 года, поля подсолнечника, раненного итальянского парня-солдата, и двоих моих спутников, бойцов из 115-го полка, погибших там, у дороги. И еще одно. Когда смотрю репродукции с картин, ранних картин Караваджо, например, «Гадалка», то почему-то появляется ощущение, что герой их – круглолицый, курчавый парень – очень похож на того итальянского солдата, что остался там, в далеком 42-м, в подсолнухах у Дона.

"Гадалка" кисти Караваджо

…Идут последние, заключительные кадры ленты памяти, показывающие последующие полчаса, не больше!

… - Смотрите, смотрите! Вот они! – у меня изумленно воскликнулось.

- Это же итальянцы! Итальянцы!

Как только мы поднялись на холм, перед нами открылось такое же скучное и унылое пространство небольшой лощины. Но она с холма на холм пересечена дрожащей, рваной полосой из бегущих фигурок людей.

Скорее всмотримся, разглядим, разглядим получше!

Мы, трое, откровенно говоря, даже опешили, растерялись. Сами представляете, что значит вот так сразу встретить колонну врага. Мы даже не упали, не залегли…

Серое дымчатое пространство холмов рассекает продольная большая балка. От нее в лощину врезался овражек с кустарником. Справа сверху с холма в лощину, и снова вверх на вершину левого холма рваной полосой торопливо двигалась колонна людей.

Ясно, что это драпают итальянцы, что это они и бросили своего раненого. Но это уже хвост колонны. Отставшие бегут, размахивают руками, что-то кричат. Вдруг справа вынырнула автомашина, какой-то фургон. Она вся облеплена людьми: сидят на крыше, на моторе, стоят на подножках. Бегущие пытаются прицепиться к ней.

На рисунке вы видите этот момент.

Бронебойщик коротко бросил:

- Ставь винтовки накрест!

Машина не остановилась, но с нее упало несколько человек, вскочили, побежали. Слышны подвывания мотора. Мы не спускаем с машины глаз.

Эх! Промазал! Но тут же раздался второй выстрел, вздрогнули в руках винтовки, нас снова обдало порохом. Машина дернулась и резко остановилась, словно уперлась во что-то, и с нее посыпались фигурки людей. Что-то крича, они побежали.

Не раздумывая, нас какая-то неведомая сила бросила – мы схватили винтовки на руку и с криком «Ура-а-а! Бей!" помчались вниз по склону к дороге. Мы на ходу останавливались, стреляли, целясь в темную растрепанную массу людей, поднимающихся на склон.

Все прокрутилось очень быстро. Прошли какие-то две-три минуты, и колонна перевалила за вершину, а за ней бежали одиночные солдаты. Чтобы было легче, они сбрасывали шинели, какие-то тряпки, спотыкались, падали, снова вскакивали и бежали. На дороге темными пятнами оставались брошенные вещи.

На рисунке показано, как трое бойцов атаковали хвост колонны отступавших итальянцев. Но противник не был уж так растерян, как казалось по бегущим. Оттуда, из-за холма, начали раздаваться выстрелы, и в воздухе появилось противное взвизгивание.

Пригнувшись, мы бросились к машине, чтобы прикрыться ею и замаскироваться – для противника мы были также черными фигурами на фоне снега, четкими и ясными. Я залег у колеса и сделал несколько выстрелов, думая, что меня поддержат и мои спутники – бой, есть бой. Еще рано торжествовать! Но они решили иначе – в этом их оплошность – они забрались в фургон и занялись разборкой трофеев. Из фургона полетели тряпки, шинели, какие-то коробки, раскрытые чемоданы. К заднему колесу упал фотоаппарат гармошкой…

Эх! Это же моя мечта! Хотел было подхватить, но раздумал – пускай валяется, на что он мне здесь…

Бросившись на противника, стреляя на ходу, мы не сомневались, что за нами где-то тут на холмах идут цепи нашей пехоты, идут пулеметчики. Наши выстрелы и ответный огонь врага в тугой тишине местности будут услышаны, и это поторопит бойцов. Они сейчас, вот сейчас, должны появиться здесь, на холмах. Это же, наверное, и противник представляет.

Пользуясь затишьем, настороженно на корточках обошел машину спереди и залег у заднего колеса, наблюдая за дорогой, за холмами. Чувствую, что сейчас вот, сейчас может ударить по машине, по этому выделяющемуся на снегу фургону. Ведь прошьет и ребят!

Наступило 16 декабря. Потеплело. Утро было туманное, с низкими стелющимися тучами. Когда отгрохотала артиллерийская подготовка, стрелковые роты двинулись вперед. И тут произошло то, чего совсем не предусмотрели – при подъёме на кручу роты перепутались, и командиры подразделений потеряли своих бойцов.

Перед нашей ротой был очень крутой откос. На него не взберешься, а на правом фланге, против четвертой роты выходила широкая балка с осыпями в кручах. Вот туда и устремились бойцы всех рот. Одни из них сумели вскарабкаться сразу, другие срывались и несколько раз скатывались с откоса и снова лезли на кручу. Я тоже сперва сорвался, но потом быстро удалось взобраться наверх. Однако в массе поднимавшихся людей я потерял своих подопечных бойцов.

Когда выскочил на край кручи, то здесь, на открытом поле нас уже встретили пулеметным огнем ожившие пулеметные точки. То там, то здесь взвизгивало в воздухе, падали и скатывались вниз те, в кого попадало…

Вскоре все роты уже вытянулись, рассредоточились по полю в цепи и двинулись вперед. Только теперь не разберешь, где чьи бойцы, кто из какой роты. Я оказался в цепи, в ее середине, среди незнакомых бойцов. Потому и вынужден следующий рисунок так: «Пехота 115-го пошла».

Перед нами склон холма, очень пологий – видим как повышается заснеженное поле в глубине. Справа край поля резко выделен балкой с кустами. Из этой балки мы все вылезли сюда. Впереди поле сливается с нависшим свинцовым небом. Не видно ни края поля, ни кустов, ни траншей – ничего! И из этого ничего навстречу летят, взвизгивая, пули. А вот-вот, появилось и знакомое: протяжные и короткие сверлящие звуки, обрывающиеся разрывом с треском. Это начался минометный огонь.

Но огонь сопротивляющегося противника несильный и какой-то нервозный. Нет в нем уверенной методической расчетливости. В воздухе слышатся редкие взвизгивания. После протяжного подвывания кое-где на участках темных фигурок бойцов вздымаются небольшие кусты разрывов. Несомненно, это мины небольшого калибра. Но, как и ни редок огонь, а на поле уже темнеют распластанные фигурки павших.

Справа от меня появился энергичный боец с ручным пулеметом на руках, дальше и впереди идет кто-то уверенным и быстрым шагом, несколько дальше – еще бойцы. Это бывалые воины. А вот сзади них видны темные фигуры понуро и обреченно бредущих людей. Это новички. Они растеряны и будто не понимают, что это кругом происходит. Вообще, так и любой человек входит в свой первый бой. Как скоро он преодолеет растерянность? Возьмет себя в руки? – зависит от него самого. Такие растерянные, чаще всего являются жертвами боя. Чем раньше соберется человек, тем лучше, тем скорее он станет настоящим воином, тем меньше вероятность бессмысленной смерти. Вот сзади них и бегает с пистолетом в руке какой-то командир. «Чья пуля слаще?» - говорил он в блиндаже.

Всмотритесь в кадр, извлеченный из памяти! Сейчас бойцы уйдут, и останется голое поле с несколькими телами погибших. В рисунке в мелких силуэтиках пытался показать, как идут в атаку опытные воины, и как идут-бредут, как во сне, растерявшиеся. Глаз сохранил эту картину. Идут-то под огнем, страшно взвизгивают пули. А твоя? Ты ведь ее не услышишь! Помкомвзвода говорил: «Смерть быстрая – р-раз, и готов!»

Помню наставления помкомвзвода: «Не отставать! Не скучиваться! Соблюдай дистанцию – чем больше, тем лучше!» И вот мы сейчас вырвемся вперед, отбежим от пулеметчика. Помкомвзвод, опытнейший воин, десантник-парашютист, поучал: «Иди пригнувшись, левым плечом вперед. Лопату - за пояс, прикрывает сердце. Меняй направления, делай перебежки! Не чесаться! Гляди в оба!»

За мной чувствую что-то начало взвиваться… Ах! Это же обмотка развязалась. Остановился, быстро-быстро намотал, потуже, и затянул в узел трикотажную тесемку. Что делать! Я впервые одел обмотки. Теперь быстрее догоняем цепь…

Вдруг в поле зрения попали пулеметчики. Они за скобу станины тянут свой пулемет, в руках у них и коробки с лентами. Колеса пулемета не крутятся, тормозят, будто нарочно упираются и загребают снег. Видим, с каким напряжением, с какой злостью, бормоча ругательства, двое бойцов тащат пулемет по снегу. Эх! Его бы на полозья!

А перед пулеметчиками мелькнул упавший боец. Его сразу ударило. Убит? Или ранен? Это пожилой узбек. Догадываемся по смуглому лицу и вислым усам.Разглядывать нам нет времени. Перебежкой чуть наискось выходим впереди цепи…

Тут, кажется, в воздухе реже визжат пули… Ужасно боюсь этого звука, боюсь больше, чем разрыва мины.

Интересно! Основная масса бойцов на правом фланге, а слева от меня продвигается человек десять, не больше – кто идет, кто трусит рысцой… И за ними пустота, туманная серая дымка, как впереди…

Откуда-то сзади поднимается слабое «-а-а-а-а…а!» Что это? Сейчас бросок на траншеи? Ни черта не понимаю… Не вижу впереди ничего, но слева от меня уверенно шагавший боец взял винтовку на руки и побежал… Он этим подсказывает, что надо делать и нам.

«Ура-а-а-а-а…!» - стало накатываться громче и разборчивей. Все побежали. Кто-то падает, не встаёт… Кто-то спотыкается…

«А-а-а-а-а!» - несется уже рядом, и захлестывает нас…

У окопов уже все завертелось. Из земли вырастали какие-то темные фигуры с поднятыми руками и большими раскрытыми ртами… другие метались по снегу, бежали по полю от нас. Взвизгивали пули, рвались гранаты… Что-то ударило меня по каске, с силой ударило, и я упал… Вскочил, падал, прыгал, снова падал, тыркал штыком…

Единственное, в чем могу дать ясный отчет – это я будто летел и внутри у меня все бешено орало: «А-а-а-а-а-а-а…!» Это «А-а!» распирало всего и вырывалось наружу.

А ведь так могло и шлепнуть, а?

Могло! Но не шлепнуло, значит, нам повезло, значит - судьба!

Даже в тот же день, к вечеру, когда успокоился, я пытался припомнить, что же происходило? Так и не смог, не смог сам себе рассказать – впечатления мелькания чего-то, как в окне быстро идущего поезда, как в быстрой карусели. Так и дошло это до сегодня через сорокалетие.

Рисунок «Ура-а-а! Атака первой линии!» - это попытка передать лишь то, что еще осознавалось, когда с криком «Ура!» бросились к окопам. Это лишь само начало боя в траншеях. У окопа вы видите каску и пулемет противника. Ничего такого я не помню, но «положил» их просто для того, чтобы обозначить рубеж врага.

И еще осталось общее впечатление, что итальянцы не оказали нам настоящего серьёзного сопротивления – они быстро, в панике побежали…

Свистящий металлический скрежет вонзился в землю. Меня бросило, я покатился куда-то вниз, цепляясь штыком. Раздался сильный грохот...

Косой удар в спину, я грохнулся на землю перед раскрывшейся дверью в блиндаж. Еще не могу прийти в себя после чего-то страшного в своей круговерти.

Осознавая уже происходящее, вскочил, длинными ударами, штыком, стал бить в темноту блиндажа, влетел в него…

Потом проясняется. Сижу на железной кровати, на простыне, одеяло отброшено. Свет из двери и небольшого окошка под потолком обрисовывает внутренность небольшой землянки, аккуратно обшитой белыми досками. У изголовья столик, в углу слева от него стоят разноцветные бутылки, одна опрокинута, и из нее медленно вытекает на деревянный пол какая-то коричневая жидкость. Попахивает спиртом и еще чем-то.

Тут руки различили теплоту постели. Выходит, мы немного не успели. Удрал офицер! Это, конечно, офицерский блиндаж. Штыком откинул подушку, и… смотрите! На белой простыне лежит, поблескивая воронением, небольшой пистолет. Берём! Вот он! В ладонь величиной, красивых очертаний, с костяными накладками на рукоятке. Они украшены гравированным узором, такая же золоченая гравировка на затворной коробке, а на предохранителе искрится рубиновый глазок. Потащил магазин – о, великолепно! Он полный! Вот это трофей! Хорош, хорош пистолет! Упрятываем его за пазуху под шинель.

Давайте теперь проверим, что тут есть из съестного… Но, но помним, помним – не увлекаться!... О! Отлично! Из под стола извлек несколько плоских банок – шпроты. Запихиваем в вещмешок. Туда и по карманам галеты - белые, похожие на печенье… Представляете, после ржаных сухарей – как тут устоять и не снять «пробу»? Конечно, тут же съел пару. В столе взял великолепную авторучку, сероватую, переливающуюся как перламутр, какую-то записную книжку в кожаном, хромовом переплете (сейчас я ее держу в руках, привожу тисненные золотом надписи: 1937, BANK der OSTPREUßISCHEN LANDSCHAFT). Разглядывать некогда: запихиваем в карманы. А вот и открытки, интересные – на них римские воины перетаскивают лодки. Отлично! Тоже в карман. Люблю исторические картинки. Смотрите, а вот поблескивает золотом волчица. Это же символ Рима! Отшвыриваем какой-то мусор и забираем безделушку.

А теперь скорее, скорее догонять наших!

Выскочил из блиндажа и … кругом ни души! Но мне же казалось, что здесь, у блиндажей, и еще какие-то бойцы были?

Трусцой побежал по дороге. Она поднялась наверх и исчезла в зарослях неубранного подсолнечника. Тут мы никого не увидим, и не найдем, но, если что, то и сами можем незаметно удрать. Куда же все делись?

Поскорее забрался в подсолнечник, присел, подтянул обмотки, огляделся. Впереди дорога теряется в жухлых темно-коричневых зарослях подсолнечника, сзади – заснеженные холмы, слева – глубокая балка с дорогой и блиндажами. Кругом – ни души!

Где мы? Где наши? Где противник? Хотя бы стрельба была, грохотали бы взрывы. Нет! Тихо-тихо! Лишь от ветра хрустят, покачиваются съежившиеся головки подсолнухов. Тихо!

Как быть? Представляете положение бойца?

Если было бы солнце, то можно было бы как-то сориентироваться, где север, где юг. А так? Серое беспросветное небо, холмы скрываются в дымке. И даже не ясно, как я оказался тут у блиндажей, и … один!

Что делать? Но не сидеть же вот так! Почему-то долго не размышлял. Поднялся, доверился ногам, и еще непонятно какому чувству – они и повели меня по дороге, туда, в глубину поля. Сорвал на ходу несколько крупных сухих головок, и вылущил зерна в карман. Семечки сохранили еще свой вкус и запах…

В первые же дни я пытался сделать зарисовку нашего блиндажа с двумя отводами траншей. В правой стороне был участок моего отделения. На рисунке показан вид нашего блиндажа снаружи, виден и правый боковой спуск в траншею. Рисунок называется «У блиндажа».

По ступенькам мы спускаемся вниз на глубину роста человека. Здесь вход, закрытый дверью из досок. Все щели заткнуты тряпками или паклей. Для маскировки на блиндаж наброшена куча хвороста.

У блиндажа

Издали подходишь и действительно видишь кучу нарубленных веток, присыпанных снегом. Такие всегда бывают в лесах. В этой куче, в переплетении ветвей, различается черная железная труба, из которой валит сизый дымок. Около входа стоит часовой. Боец хотел, чтобы я его так нарисовал, но я сказал, что портрет на таком расстоянии не получится. И, хотя он это понял, все равно, пока я рисовал минут пятнадцать, боец старательно позировал – стоял, опираясь на винтовку, и не шевелился.

На рисунке видим впереди блиндажа по фронту редкие деревья, за ними дальний вражеский берег. Я все пробовал, когда сменялся с дежурства, разглядеть на высоком берегу оборону врага, но ничего не увидел. Там только одни крутые откосы, деревья и кустарник, а вверху – светлой снежной полосой край берега отделяется от плоской серой пелены неба. Ничего живого на том берегу! Как будто там и нет никого. Но мы знаем, нам сказали, что где-то там проходит оборонительный рубеж итальянцев – «макаронников», как назвал их политрук в своей беседе.

Однажды, днём, сменившись, я попробовал было пройти слева за блиндаж, чтобы получше рассмотреть дальний берег, и, наконец, хотя бы увидеть сам Дон. А то от блиндажа, и тем более из траншеи, его не видно. Осторожно, прячась, я метров на десять прошел за блиндаж и укрылся за стволом дерева. Вглядывался в дальний берег – любопытство потянуло меня, очень захотелось увидеть Дон. Не увидел его и отсюда, ничего не обнаружил и на дальнем берегу, ничего, никаких признаков пребывания людей.

Вдруг какая-то сила заставила меня замереть, не двигаться, и посмотреть на ноги. Вид бросил в озноб, все тело задрожало, перехватило дыхание: поперек правого ботинка (не сапога, а ботинка) коварно протянулась тоненькая золотисто поблёскивающая красноватая проволочка. И тут только я вспомнил о предупреждении, что впереди блиндажа, перед фронтом траншей приходит полоса минного заграждения.

Когда прошёл порыв страха, и вернулось самообладание, осторожно вытянул стопу из-под проволочки, оба конца которой уходили в снег к еле заметным колышкам. Тут только я их разглядел. Проволочка не шевельнулась… Совсем не шевельнулась! Ступая в свой след, вышел к блиндажу…

А если бы шевельнулась?...

Сержант, командир отделения, по моему лицу и рукам, наверное, заметил, что что-то произошло. Я нехотя рассказал. Не выдавая меня, сержант еще раз предупредил взвод о том, что выходить из блиндажа можно только назад, в заросли кустов, что впереди минное поле.

Теперь войдём в блиндаж, тем более мы уже порядком продрогли на ветру. Блиндаж – это действительно наш дом. Вы такого еще нигде, наверное, не видели. Это настоящий боевой блиндаж, сделанный на скорую руку из подручных материалов. Блиндаж-землянка не где-нибудь в тыловых службах, а на самом-самом, как видите, переднем крае. Он имеет точный адрес: берег Дона где-то севернее Богучара. В нём нет того приятного уюта и чистоты, которые часто изображают. Он неказист, как и все мы, его недолгие обитатели.

Наш дом

Блиндаж был небольшой, примерно, метра три на два. Перекрывали его два наката тонких и кривых дубовых стволов с соломенными снопами между ними. На земляных нарах на соломе могло спать восемь-девять человек, плотно прижимаясь друг к другу и согреваясь этим.

В проходе у нар к земляной стенке были пристроены полки с вырезами. Сюда мы ставили свои винтовки.

В проходе у входа стоял железный короб на ножках с ржавой трубой, внизу были пробиты дырки, а спереди пристроена дверца. Эта наша печка – центр жизни всего взвода. От печи шло тепло, из раскрытого отверстия – свет от полыхающих дров. Около печки мы отогревались после дежурства, сушили ботинки и портянки, наверху подогревали пищу в котелках и даже касках (и в касках тоже мы приносили пищу на отделения взвода) – пшенную или ячменную кашу-похлебку с солёной рыбой.

Тут же на лопатах пекли лепешки из теста. Случалось, что вместо ржаных сухарей нам выдавали хлеб, но он оказывался непропеченным: сверху корка, а внутри тесто. Вот из этого теста мы и пекли лепешки, сунув лопату с тестом в огонь.

Здесь же у боковых раскаленных стенок печки мы расправлялись с «живностью», которая к тому времени уже успела завестись на нас. Поднося к бокам и углам печи, мы, точно утюгом, проглаживали швы.

У печи мы писали письма, читали газеты, делили по отделениям продукты, и здесь, у печки, наш взводный остряк рассказывал свои бесконечные анекдоты.

О дровах не нужно было думать – они были рядом. Нарубишь лопатой хворост, и вот, он уже в печи. Пилили и толстые стволы – и они потрескивали и сочились, шипя, в коробе печи. Печка очень сильно дымила, дым стелился по потолку и тянулся к входу. Но его замечаешь, лишь тогда, когда входишь в блиндаж.

На рисунке вы видите наш солдатский блиндаж – «Наш дом». Несомненно, замечаете, что он несколько отличается от ваших представлений.

Вскоре взвод предупредили, что немецкие разведчики бродят у нашей обороны, и нам нужно повысить «бдительность». Не подчеркивая, между прочим, взводный заметил, что ночью был вырезан один расчет из батареи 45 мм пушек. Правда, что это случилось или нет? Трудно сказать. Но такое сообщение подействовало на нас сильнее.

Кажется, неделю мы охраняли оборонительный рубеж на берегу Дона – «сидели» в обороне, как тогда говорили.

В ночь на 15-е декабря – это я хорошо запомнил, нас сняли с обороны. Рота была построена, и по-взводно по двое нас повели по лесной тропе у берега. Тогда несколько потеплело, и идти было скользко – ботинки разъезжались во все стороны. Было тихо, слышались стук шагов, побрякивание котелков, оружия. Было приказано: «Не курить! Не разговаривать!»

Мы вышли к реке где-то у пологого спуска на лёд. Слева на фоне снега виднелись темные фигуры каких-то командиров. И сейчас слышится голос одного из них: «Идти по одному! Соблюдать дистанцию!»

Через Дон. 14.12.1942

Тогда лед на Дону еще не окреп, был тонок и кое-где пробит минами. Из пробоин лужами растекалась вода. Потому саперам пришлось укреплять переход, проложив к другому берегу дорожку из пучков хвороста.

У кромки нашего берега в командире мы узнали по голосу нашего комроты. Он негромко поторапливал нас, и, разводя руками, напоминал о дистанции.

На рисунке показан кадр – наша 5-я рота по дорожке из хвороста переходит Дон. Мы благополучно переправились и вышли на исходный рубеж. Было тихо. Лишь редкие ракеты вспыхивали зеленоватым светом за кручей высокого берега, и быстро гасли. Вражеский берег был спокойным, и казалось, не подозревал о сосредоточении войск. Я никак не думал, что на этих вот откосах нет противника. Мне казалось, что его боевое охранение, несомненно, должно быть выдвинуто сюда. Но здесь никого!

Весь наш батальон, очевидно, и весь полк, вот так, перешел Дон и затаился под кручей.

Наша рота в линию расположилась на неширокой террасе берега. За нами – спуск к реке, а впереди поднялся крутой и очень высокий откос берега, заросший у подножья и в осыпях кустарником и деревьями.

Копать ячейку-окоп оказалось нетрудно. Надо было только пробить лопатой не толстый слой смерзшегося грунта, а дальше – пошел сухой песок. Только выгребай его. Лопатой стало трудно работать, вход пошла каска. Мы быстро окопались, и, воткнув в брустверы ветки, подмаскировались.

Я соорудил настоящую пещеру: небольшой круглый лаз, а внутри большое свободное пространство, в котором, скорчившись, можно было даже лежать с винтовкой, сняв с нее штык Для полноты скажу, что почти под носом разводил маленький костерчик. Наложу сперва сухих листьев, на них тонких веточек, а сверху потолще. Спичек, конечно же, у нас нет. Но зато каждый настоящий солдат, как и воин в древние времена, имеет немудрые принадлежности для добывания огня: кремень, кусок стального напильника и фитиль из ваты, надерганный изкуртки.

Такие принадлежности одни называют «тюкалкой», но чаще слышал другое название, несколько странное, - «катюша».

«Потюкал» напильником о кремень, выскочили несколько белых искр на вату – фитиль, и он завонял, затлелся. Но пламени еще нет. Потому приходится воспользоваться советом своего первого боевого наставника – помкомвзвода, старшего сержанта, когда служил летом в воздушно-десантной части. Он поучал с шутками и прибаутками, у него в запасе были тысячи солдатских былей и анекдотов. Как сейчас слышу его бойкий хитроватый голос: «Хочешь нос погреть – разведи костерик. Всё просто: патрон пулей в ствол, покачал слегка и вытащил пулю, подсыпал пороху, сунул фитиль – вот тебе и костерик!»

Так и у меня в пещерке под носом заполыхал костерчик. Я подкладываю по одной тонкие веточки и смотрю, как робкий огонёк сладко облизывает её, как она слегка шипит, а потом вдруг вспыхивает. Конечно, он такого костерчика тепла нет, один дым в глаза, но зато душе становится теплее и за этим занятием уходит волнение и беспокойство.

Но мои подопечные – четверо бойцов из Средней Азии лет сорока, меня не слушают, ленятся как следует окопаться. С трудом удалось заставить, чтобы выкопали себе хотя бы окоп для лежания. Залегли в них, съежились от холода и лежат, как помирать собрались. К ним так и эдак подходил, объяснял, показывал свой окоп, требовал, чтобы такой же сделали себе. Нет! Качают головами с длинными вислыми усами: «Не бэльмэ! Бай-бай!», скулят что-то, даже слёзы кое у кого выкатываются. Эх! Бедняги! Жалко их! Но что же можно поделать? Они чувствуют приближение страшного момента. А разве мне, и другим бойцам легче? Хотя я вот уже второй раз пойду в атаку, а все равно в душе подрагивает что-то.

Так прошел день 15 декабря на исходном рубеже. Завтра – наступление! Целый день мы сидели-лежали в своих одиночных окопчиках—ячейках, отдыхали, отсыпались. Вылезать из окопа было разрешено лишь по крайней необходимости. «Не обнаруживать себя!» - был такой приказ.

Идут годы…

Они все дальше и дальше уносят грозные события Великой Отечественной войны 1941 – 1945 годов. Время неумолимо. Оно наслаивает все новые и новые впечатления и безжалостно стирает в памяти прошлое, и даже то, что стало дорогим.

Сорокалетнее отдаление не оставило в моей памяти имен товарищей-однополчан, тех бойцов из 5-й стрелковой роты, которые тогда, 16 декабря 1942 года участвовали в прорыве обороны итальянцев на Среднем Дону где-то севернее Богучара. Пусть стерлись имена, но их образы, что-то из самой боевой обстановки – какие-то факты, детали и подробности с разной силой яркости еще продолжают жить в сознании. Однако, все чаще появляется опасение, что конец и забвение ждет все то, что еще хранится в памяти, что временами проходит в ней, как будто сморишь нестройную киноленту о войне, и что едва ли стоит терять.

Может, не стоит терять?

Это тревожит совесть – напоминает о долге оставшегося в живых перед павшими в том бою. Совесть заставляет браться за карандаш, за перо, чтобы воспроизвести сохранившиеся в памяти кадры, кадры пусть обычных, рядовых, совсем рядовых эпизодов нескольких боевых дней. Постараюсь как можно точнее показать то, что сохранилось.

115-й идет к фронту

Попробуем всмотреться в эти кадры.

Но прежде прочитаем несколько скупых строчек из книги «Великая Отечественная война 1941 – 1945гг. Краткий научно-популярный очерк», Москва, 1970. Из них мы узнаем, что во второй половине декабря 1942 года сражения на сталинградском направлении приняли еще больший размах – 16 декабря перешли в наступление в районе Среднего Дона войска Юго-Западного фронта и левого крыла Воронежского фронта. В составе этих войск мы находим и 1-ю Гвардейскую армию, в которую тогда входила и наша 38-я гвардейская стрелковая дивизия.

В первые же дни наступления под ударами стрелковых дивизий был в нескольких местах прорван фронт противника – 8-й итальянской армии, оперативной группы немцев и остатков румынской армии. В прорыв были введены танковые корпуса – противник стал откатываться на юг.

Так, в общих чертах представлены эти события.

А если попытаться посмотреть с иной точки зрения? С точки зрения самого рядового бойца – пехотинца, участника только одного боя. Тогда мы, например, окажемся где-то севернее воронежского городка Богучар, в районе боевых действий 115-го гвардейского стрелкового полка, входившего в 38-ю гвардейскую стрелковую дивизию. Однако, положение рядового бойца таково, что он ничего не знает об обстановке, кроме того, что видит непосредственно перед собой.

Тогда перед нами откроется русло Дона с кое-где побитым минами льдом, высоким и крутым правым берегом, занятым частями противника. И пологим, заросшим густыми рощами левым берегом, где укрылась наша оборонительная линия. На правой стороне, за Доном, увидим заснеженные холмы, поля с высохшим неубранным подсолнечником, и глубокие, даже очень глубокие балки.

На этом пространстве давайте попробуем оживить несколько кадров первого для боя. Я сделаю их зарисовки и дополню своим рассказом.

Сначала коротко о самой части. В середине ноября 1942 года на железно-дорожной станции Ртищево Саратовской области выгрузился эшелон маршевиков-гвардейцев, выписанных из разных госпиталей Сибири. Они были распределены по полкам 38-й гвардейской стрелковой дивизии, расположившимся по окрестным деревням. Вскоре прибыло несколько эшелонов пополнения из Средней Азии. И, если первые были уже обстрелянными, сравнительно обстрелянными воинами, то вторая часть пополнения – а оно составило подавляющее большинство – представляло собой почти совсем не обученную для боя массу людей, к тому же плохо понимавших русскую речь.

Однако, жестокая необходимость войны, в этом именно ее крайняя жестокость, торопила и заставляла доучиваться в самом бою, обретать воинский опыт страшной ценой – ценой смерти.

Быстро были укомплектованы роты. Нас обмундировали по-зимнему, выдали оружие и каких-нибудь 4-5 дней мы успели позаниматься: уставами, тактикой в поле, обращением с винтовкой и гранатами, пока не были отправлены на фронт.

В конце ноября наш 115-й гвардейский стрелковый полк выгрузился из эшелонов на станции Филоново железной дороги Поворино – Сталинград, и двинулся к фронту.

Вот наш первый кадр: «115-й идет к фронту». Нелегким был этот путь примерно в 200 – 250 километров, путь по заметенным снегом дорогам, в метели, обжигавшие лица, сбивавшие с пути. Но это было и хорошо, потому что хмурое небо и степные бураны укрывали колонны от авиации врага. Это позволило командованию скрытно сосредоточить крупные массы войск, предназначенных для наступления. Ночевки были в селах и деревнях. Местные жители были внимательны и очень заботливы, мы отдыхали в тепле, отогревались и даже продолжали заниматься – тренировали новичков в обращении с оружием, приучали их к воинскому порядку.

К10 декабря роты полка вышли к Дону. Подходя ночью к роще, мы обратили внимание на странные сооружения(мы проходили совсем рядом), стоящие рядами на опушке: на наклонных рамах из тонких стальных углов были укреплены в деревянных каркасах какие-то непонятные нам тогда снаряды: крупная шарообразная головная часть с длинным, метра полтора, хвостом и оперением. Уже значительно позже мы узнали, что это были тяжелые реактивные мины, прозванные «андрюшами».

Этой же ночью нас вывели к траншеям, и мы сменили подразделения, занимавшие здесь оборону. Взвод поделили на три смены для боевого дежурства в окопах оборонительного рубежа.

На втором рисунке видим сцену в траншее. Я, как помощник командира стрелкового отделения, отвечал за свою смену на участке обороны отделения.

Траншеи были очень глубокими, и во многих местах перекрыты. Чтобы просматривать местность, нужно было в углублениях-ячейках, отрытых в стенках, подниматься на довольно высокую приступочку. Когда мы вставали на нее, то перед нами открывалось впереди широкое пространство долины реки, но самого Дона не было видно. Через редкие стволы деревьев мы могли видеть дальний берег, занятый противником. Сзади нас располагались густые заросли кустов и молодых дубов. Они хорошо укрывали тылы нашего 2-го батальона.

Дежурили в окопах по четыре часа. Это было нелегко. Казалось, что промерзали насквозь. Холод пробивался к телу через шинель, пролезал под ватник, под шапку, коченели ноги. Мы надели и подшлемники – широкий шерстяной носок с отверстием для лица. Приходилось притоптывать, раскачиваться, чтобы плечами ударять в стенки траншеи – от этого, казалось, ноги и тело несколько согревались. Мы часто курили – скручивали крупные цигарки «козьи ноги», как их называли. Они тоже, как будто, давали тепло.

Особенно трудно, конечно, приходилось бойцам из Средней Азии, не привыкшим к нашим холодам. Они сидели съежившись, засунув руки в рукава, забивались в «норы» окопа и что-то отрешенно бормотали.

Как-то в оборону взвода проверял наш командир взвода. Когда я ему доложил, что все в порядке, ничего не замечено, взводный оборвал меня сердитой репликой:

- Что это за чучело?

- Кто? – не понял я.

- Да ты!

- Холодно, товарищ младший лейтенант.

- Снять подшлемник, отпустить воротник!

- Есть!

Командир, конечно, был прав. Наш вид был далеко не уставный, в нем не было ни подтянутости, ни выправки. Но что делать? И чтобы не так мерзнуть, я и закутал голову подшлемником. На него была надета шапка, и уже на шапке была каска. Вид был еще и неряшливым и не боевитым еще и потому, что шинель у меня была не по росту – слишком велика. С одной стороны, это было и хорошо, потому что можно было надежно, кругом завернуть в неё и голову, и тело, и ноги. А вот, с внешней стороны, мы очень много теряли. Но ведь это же не парад!

На рисунке показаны три фигуры: сидящий, съежившийся от холода боец с котелком за поясом (да, да именно так некоторые бойцы носили котелки), боец, закуривший цигарку – в руках у него кремень, «кресало» и фитиль (очень важные принадлежности солдата в полевой жизни) и боец, наблюдающий из ячейки.

В траншее

Какие-то характерные черты вы улавливаете. Хочу обратить внимание на лопату, висящую на поясе у закуривающего. Мы носили лопаты именно вот в таких, коротких холщовых чехлах с петлей для рукоятки. Эта петля застегивалась на петле с помощью короткой круглой палочки, вместо пуговицы. У нас были тоже холщевые подсумки на поясе с четырьмя обоймами патронов в каждом, не кожаные, как в довоенной, кадровой службе, а именно холщовые. И еще через плечо на груди висел патронташ, также пошитый из холста, с пятью карманами на две обоймы патронов каждый.

Согласен, что это частности, но о них надо сказать, хотя бы для того, чтобы кинематографисты, художники и писатели не надевали на нас подогнанные по росту и комплекции шинели, не затягивали их очень аккуратно кожаными поясами, да еще с латунными пряжками и со звездой, чтобы не вешали на пояс кожаные подсумки, то есть надо показать, чтобы нас вернее изображали в искусстве.

Изучая подшивку номеров газеты "Красная Звезда" за июль 1942 года, в надежде отыскать материалы об истории боевых действий на Богучарщине, наткнулся на такой интересный материал. Пусть, и не связанный с Богучаром.

Статья в газете "Красная Звезда" от 16 июля 1942 года.

"Южнее Воронежа немцы подошли к маленькому придонскому городку. Вражеские танки приблизились к нему вплотную. Бойцы - истребители танков из части, которой командует тов.Фирсов, встретили их метким огнем противотанковых ружей. Одну за другой они подожгли 11 бронированных машин врага. Стрелки и пулеметчики били по немецкой пехоте. Атака на город была отражена. Потеряв много убитых, противник отошел на западный берег реки. На другой день немцы могли возобновить атаки. Чтобы воспрепятствовать им в этом, нужно было отбить у врага выгодную в тактическом отношении высоту на западном берегу реки. Заняв ее, можно было держать немцев на значительном расстоянии от города. Группа автоматчиков в 50 человек во главе со старшим лейтенантом Таракановым было поручено захватить высоту. На рассвете автоматчики двинулись к Дону. Их повел Максим Иванович Буранко - 70-летний старик, фельдшер местной железнодорожной больницы. Это высокий и еще крепкий старик, участник трех войн, встал в ряды бойцов, когда к его родному городу подошли немецкие разбойники. Во время ожесточенных бомбардировок старик помогал тушить пожары, ухаживал за ранеными. Теперь он вызвался проводить отряд автоматчиков по известным ему одному тропам к берегу реки. Он разыскал лодки в прибрежных кустах и под покровом тумана переправил бойцов на западных берег Дона.

После короткого боя с немецкой пехотой автоматчики заняли высоту и закрепились на ней. Через несколько часов старик привел сюда подкрепление".

История подвига Максима Ивановича Буранко имела продолжение в одном из следующих номеров "Красной Звезды". Фотокорреспонденту газеты С.Лоскутову повезло запечатлеть героя для истории!

В районе г.Воронежа. Старший лейтенант А.Тогаев благодарит 70-летнего советского патриота М.Буранко за помощь Красной Армии. Тов.Буранко помог переправить роту советских автоматчиков на западный берег Дона...". Командир 2-й истребительной бригады подполковник Лубман представил Буранко к награждению орденом "Красной Звезды".

Наградили же героя медалью "За боевые заслуги" приказом Военного Совета 6-й Армии Воронежского фронта от 29 августа 1942 года. Интересно, а были ли награждения богучарцев (гражданских лиц) за совершенные подвиги в годы войны? Были ли награждены, например, богучарские минеры?

В составе 170-й танковой бригады 18-го танкового корпуса Сергей Андреевич участвовал в боях на территории Богучарского района Воронежской области. Когда стрелки-пехотинцы 41-й и 44-й гвардейских стрелковых дивизий ценой многочисленных потерь прорвали первую линию обороны противника, с Осетровского плацдарма четыре советских танковых корпуса вошли в прорыв...

На фото С.А. Отрощенков, 1943г.. Источник http://iremember.ru

"Из Урюпинска вышли мы к Нижнему Мамону, в излучину среднего Дона. Холода стояли жуткие. Зимой в танке холодней, чем на улице. Броня ведь. А у нас одеяние не меховое, шинель. Позже, в боях уже стали формой пренебрегать. Найдешь шубу, в ней и греешься. Водку давали, но я пил очень редко. После боя, только, если стресс нужно снять, выпьешь рюмку. А в бой нужно трезвому идти. Пьяный пошёл, считай покойник. Когда на отдыхе были, я свою водку экипажу отдавал. У отца нас пять сыновей было, я самый младший. И никто дома не смел ни выпить, ни закурить, ни сквернословить. Это было исключено.

Бригада без боя переправилась через Дон, и вошла в прорыв. На том берегу уже наши дрались с румынами на высотках. Потом мы вышли на равнину. Такого зрелища, такого количества танков я никогда не видел. Куда ни посмотришь, сколько глаз хватает - все поле в тридцатьчетверках! Первая, освобожденная нашей бригадой деревня, была Вербяковка..."

В деревне Вербяковка без труда нам узнаётся Вервековка. И оборона противника в районе хутор Красное-Орехово, сел Гадючье и Филоново, хутора Свинюха, которую пришлось прорывать, была устроена с использованием доминирующих высот. Вот, только, итальянцев наш герой почему-то назвал румынами. Которые в том районе быть, ну, никак не могли!

Бои за Вервековку особенно запомнились Сергею Андреевичу:

"Перед атакой ко мне в танк прыгнул ротный комиссар, лейтенант. - Давай, я у тебя заряжающим поеду!?

- Ну, умеешь, так заряжай.

Хорошо заряжал. Наш взвод атаковал высотку, на которой располагалась половина села, остальные танки побежали дальше, мимо высоты, по долине. Там, за небольшой речушкой, стояла церковь и другая часть села...".

Село Вервековка расположено на северном берегу реки Богучарка, а на южном — церковь села Лофицкое и само село, видимо, принятое танкистом за часть села Вервековка. Так что, всё сходится…

"Я говорю комиссару:

- Надо десант ссадить, чтоб за танком шел.

Он: - Да нет, вперед!

Начали по нам стрелять, кого-то из десанта побили. Я высунулся, крикнул: - Прыгайте сейчас же с танка, долой!

А они сидят, в башню вцепились. В деревню влетаем, там румынская пехота. Не побежали румыны, отстреливались из-за домов. Нашему десанту пришлось тяжело, румыны били из винтовок по ним в упор, с расстояния 10-15 метров. Слышу крики, мат - наша пехота подошла. Перестреляли румынов, гусеницами передавили, но и наш десант понес потери. Я сам успел подбить Т-3 и раздавить противотанковую пушку. Мой танк тоже подбили. Снаряд попал выше бортовой передачи, разбило левый тормозной барабан и тормозную ленту. Мы сначала не почувствовали, уже потом, механику говорю влево поворачивать, а танк не слушается..."

Мне часто приходилась слышать истории о том, что в реке Богучарка при попытках переправиться на правый берег потонуло несколько советских танков. Некоторые танки, по словам очевидцев, до сих лежат на дне реки. Никто их так и не поднял. В воспоминаниях Отрощенков тоже упоминает о случаях неудачной переправы:

"Танки, что атаковали через реку, тоже освободили другую часть села сходу, но речушка оказалась коварная и глубокая. Пять или шесть танков въехали в нее неудачно и потонули.

Было потом комсомольское собрание. Разбирали бой. Я тоже выступил, сказал, что танк имеет огневую мощь, которую нужно использовать. Сблизился с противником, подавил огневые точки, и двигай дальше. Там надо мной посмеялись некоторые, мол, знаток выискался.

- Чего, вы, туда сразу помчались? - говорю им. - Есть пушка, пулеметы, используйте. Десант тоже беречь надо.

Бригада пошла вперед, а мы дня на три застряли в Вербековке, пока ремонтники ковырялись. Какой-то генерал появился, приказал мне танк на окраину перегнать, чтобы, говорит, ни одна собака не сунулась. Танк-то подбитый, но как огневая точка вполне действующий.

Когда починились, догнали наших..."

Пришли в район, никогда не забуду, казачьего хутора Хлебный. В 3-х километрах другой хутор - Петровский. Его тоже заняли советские танки, но не нашей бригады. Между хуторами, расположенными на холмах, пролегала низина.

Рано утром по ней, огромной сплошной толпой пошла, спасаясь из окружения, 8-я итальянская армия.

Когда передовые части итальянцев поравнялись с нами, по колоннам пошла команда "Вперед! Давить!". Вот тогда мы им с двух флангов дали!

Я такого месива никогда больше не видел. Итальянскую армию буквально втерли в землю. Это надо было в глаза нам смотреть, чтоб понять, сколько злости, ненависти тогда у нас было! .... Взяли толпы пленных в этот день. После этого разгрома 8-я итальянская армия фактически прекратила свое существование, во всяком случае, я ни одного итальянца на фронте больше не видел...".

Действительно, в районе хуторов Хлебный и Поздняковский пытались прорваться из окружения немецкие и итальянские части, державшие оборону в районе Богучара, Красногоровки, Сухого Донца, станицы Мешковской. Бои в тех местах были очень жестокие. О чем вспоминали и итальянские участники войны. А район деревни Арбузовка в Италии называют «Долиной Смерти» - немногим из пробивавшихся из окружения удалось прорваться из Арбузовки к городу Чертково.

Хутора Петровского в тех краях не было, а вот хутор Поповка (Поповский) на картах обозначен. Видимо, за давностью лет, а воспоминания Сергея Андреевича опубликованы в 2010 году, и назвал ветеран тот небольшой хуторок Петровским.

Полностью прочитать воспоминания можно по ССЫЛКЕ

Говоря о вкладе таловцев в Великую Победу, чаще всего упоминают о трех фактах: о числе наших земляков, ушедших на фронт и погибших в горниле войны, о десяти Героях Советского Союза, прославивших своими ратными подвигами нашу малую родину, а также о том, что именно таловцы стали инициаторами сбора средств на строительство танковой колонны «Воронежский колхозник». И если конкретики в первых двух случаях достаточно, то информация о третьем факте весьма скудна. Ее «разбавляют» только дата зарождения почина – ноябрь 1942-го - и количество собранных таловцами средств: 300 тысяч рублей. Причем черпаются эти сведения из одного источника – номера газеты «Правда» от 10 января 1943 года. Вот то немногое, что знают, наверное, все ныне живущие таловцы. Хотя потомкам тех, чьи рубли и копейки, заработанные тяжелейших крестьянским трудом военных лет, складываясь, превращались в самые эффективные танки Второй мировой войны, наверное, следует знать судьбу самих боевых машин, а также тех, кто вел их в бой.

Владислав Вдовенко
р.п.Таловая, Воронежская область

Приснопамятный «Колхозник»

Сам термин «танковая колонна» возник с легкой руки заводских отправителей эшелонов. Он изначально означал эшелон в 40-45 танков типа Т-34 и 20-22 танка типа КВ. На большее мощности локомотивов тогда не хватало. Кроме того, не выдерживало железнодорожное полотно - оно расползалось под тяжестью составов. Термин укоренился и стал использоваться даже в материалах Ставки ВГК.

Танковая колонна не являлась боевой или тактической единицей. Их различают по надписям о принадлежности к «именным» сериям, купленным на средства, собранные разными группами населения. Наиболее известной из них, пожалуй, является колонна «Дмитрий Донской», построенная по инициативе РПЦ.

«Воронежский колхозник» может конкурировать с ней по степени цитируемости в различного рода краеведческой литературе. Однако ни та, ни другая не были первыми в истории той войны.

Первые «именные» танки появились в Красной Армии еще в декабре 1941 года. Зачинателями этого движения можно считать учащихся 102-й школы города Горького, нынешнего Нижнего Новгорода. Они в день начала учебного года, 1 сентября 1941-го, обратились ко всем пионерам и школьникам Горьковской области с призывом собрать металлолом и вырученные деньги направить в Фонд обороны для постройки танка «Горьковский пионер». В начале октября месяца ими было собрано металлолома на сумму около трехсот тысяч рублей.

Построенный танк был передан в Действующую армию и в середине декабря принял участие в битве под Москвой. В том же сентябре 1941 года в Фонд обороны, также для постройки танка, передал все свои личные сбережения маршал Советского Союза Борис Михайлович Шапошников. Сбор средств на создание танковых колонн начался в Вологде, в Архангельске, в других регионах страны и даже в Монголии.

Всего за время войны из личных средств народа было собрано где-то около трех - трех с половиной миллиардов рублей.

Подобные почины уже к середине 1942-го стали настолько массовыми, что среди областей, краев и республик не иметь на фронте «свою» колонну считалось моветоном. Самых разных бронированных «колхозников», «рабочих», «комсомольцев», «осоавиахимовцев» и даже «пчеловодов» на дорогах войны можно было встретить немало. И все же далеко не всем из них повезло так, как «Воронежскому колхознику», ставшему своего рода брендом нашего региона в военное время.

В Таловском районе Воронежской области за годы войны было собрано 4 миллиона 900 тысяч рублей на строительство танковых и авиационных колонн. Но сегодня мало кто вспомнит самолеты эскадрильи «Таловский колхозник», громившие врага в небе Украины, Венгрии и Чехословакии, или других летающих колонн - «Воронежский комсомолец» и «Юговосточник», которые появилась тоже во многом благодаря нашим землякам.

Так почему же память о «ВК» оказалась такой крепкой? Чтобы ответить на этот вопрос, достаточно понять то, кому предназначались танки-колонны. А для этого придется вернуться в прошлое на 70 лет, в ноябрь 1942 года.

«Для вас, родненькие наши!»

Лето и осень 42-го оказались для воронежцев самым страшным периодом за все четыре военных года. К середине июля враг «ополовинил» область, захватив полностью или частично треть ее районов. Но и остальная часть, оказавшись прифронтовой территорией, еще полтора месяца не могла чувствовать себя в безопасности.

И только в сентябре 1942-го, когда фронт и на Среднем Дону, и в большой излучине этой реки стабилизировался, стало ясно, что Дон в его среднем течении останется тем рубежом, за который фашистские полчища уже не смогут шагнуть.

В деревне, где после непрекращающейся мобилизации остались бабы, старики да пацанва, работали, не считаясь со временем и здоровьем, живых денег за свой тяжелейший труд в глаза не видели, работая за трудодни – палочки в амбарной книге учетчика. И вот они, которые еще два месяца назад не знали, останутся ли в родном доме или их ждет участь тысяч беженцев, прошедших за последний год через их села и поселки, да и вообще останутся ли живыми, решают собирать деньги на строительство танков для Красной Армии.

Дети голодают, на пятерых одна пара ботинок, выменянных еще летом у тех же беженцев, избу протопить нечем, а они сносят в сельсовет последние гроши, которые лежали на черный день на дне пустого сундука между свидетельствами о рождении детей и письмами или похоронками с фронта… Потому, что чернее дня уже быть не может. Потому, что соседка, которой живется еще тяжелее, сдала все, что выручила вчера от продажи табака, саженного для убитого в мае под Харьковом мужа. Потому, что на эти рубли сегодня можно купить победу и мир. И еще тысячи «потому» в каждом доме свои.

Конечно, было бы идеализмом утверждать, что каждый рубль был сдан именно так, без разнарядки из района и соревнования между колхозами. Но последнее было скорее исключением из правил. Патриотический подъем был действительно велик как никогда до этого и, пожалуй, после.

Был и еще один немаловажный фактор: дарители уже знали, что в бой на этих машинах пойдут земляки, воронежцы из 1-го гвардейского мехкорпуса. Первогвардейцы! Легенда 41-го! 1-я гвардейская стрелковая дивизия (затем 1-й гвардейский мехкорпус) генерала Руссиянова тогда во многом был уникальной. Ею была одержана первая крупная победа в начале сентября 41-го под Ельней.

Ей первой во всей Красной Армии было вручено гвардейское знамя, и дивизия получила наименование гвардейской. Если верить послевоенным публикациям в советской прессе, именно бойцы этой дивизии первыми уже на третий день войны применили против танков противника знаменитый «коктейль Молотова» - бутылки с горючей смесью. А еще во всей РККА не было другой такой дивизии, в которой вместо трех полков было четыре.

А случилось это в середине сентября 1941-го в Воронеже, куда соединение прибыло для пополнения и отдыха после тяжелейших боев под Ельней. Тогда в его состав влился Воронежский добровольческий полк, он в полном составе был включен в его ряды и стал называться 4-м Воронежским стрелковым полком.

Четвертым потому, что в дивизии уже было три полка. Воронежский оказался сверхштатным. Этого удалось добиться первому секретарю Воронежского обкома Владимиру Дмитриевичу Никитину. Впоследствии по этой причине часто возникали недоразумения при переходе дивизии из одной армии в другую.

Бессменному командиру дивизии, а затем и корпуса, Ивану Никитичу Руссиянову не раз приходилось разъяснять, почему его соединение имеет одним стрелковым полком больше, чем все остальные дивизии Красной Армии.

С того момента и началась история шефства воронежцев над первогвардейцами. Начиная с января 42-го поездки к ним стали регулярными. Гости привозили все, что мог дать прифронтовой, а после и фронтовой регион: теплые носки, рукавицы, традиционные вышитые заботливыми девичьими руками кисеты, табак, мед... В такие дни «именинником» был 4-й Воронежский полк. Как-никак подарки прислали их земляки...

Но помогала воронежская земля руссияновцам не только провизией и теплыми вещами. В июне 42-го из состава народного ополчения области для пополнения в 4-й Воронежский полк было направлено полторы тысячи бойцов. Были среди них и уроженцы Таловского и Чигольского районов.

В конце октября 1942 года дивизия была выведена на переформирование и оказалась в Приволжском военном округе. Здесь, в Поволжье, 1-я гвардейская стрелковая ордена Ленина дивизия стала разворачиваться в механизированный корпус, сохранивший номер и наименование дивизии 1-й гвардейский ордена Ленина механизированный корпус. 4-й Воронежский и 7-й (бывший 331-й) полки послужили основой для формирования 2-й гвардейской механизированной бригады.

Теперь бывшая стрелковая дивизия стала мощным механизированным соединением, в задачи которого входил прорыв в полосах общевойсковых армий, наступавших на направлениях главных ударов фронтов. Это был «боевой кулак» Ставки ВГК.

10 ноября 1942 года корпус был полностью сформирован, укомплектован и готов к выполнению поставленных боевых задач. Такой задачей стало участие в Сталинградской битве. Но перед тем как эшелоны с личным составом и техникой отправились к волжской твердыне, в гости к первогвардейцам приехали шефы.

Делегация оказалась небольшой – всего семь человек. Ровно столько уместилось на трех «полуторках», выделенных Воронежским обкомом для доставки воюющим землякам традиционных гостинцев. Отчет об этой встрече, опубликованный в областной прессе в канун 25-й годовщины Великого Октября, и стал отправной точкой в истории «Воронежского колхозника».

Делегация воронежских колхозников в гостях у воинов 1-го механизированного корпуса

К сожалению, мы не нашли ответ на вопрос: кто именно стал инициатором почина? Возможно, идея сбора средств родилась одновременно в нескольких головах, потому что в протоколах праздничных собраний и митингов, посвященных четвертьвековому юбилею Октябрьской революции, сразу четырех колхозов Таловского района говорится о намерении поддержать Красную Армию рублем. Впрочем, правдоподобнее выглядит версия, в соответствии с которой инициатором стал сам райком партии, а протоколы собраний – уже второе действие этой истории.

Кстати, в протоколе колхоза имени Буденного Хорольского сельского Совета уже фигурирует название «Воронежский колхозник».

Как бы то ни было, призыв колхозников поддержали райком, информация о сборе средств и его инициаторах появилась в печати. 26 ноября областная «Коммуна» опубликовала на первой полосе сообщение за подписью секретаря Таловского райкома ВКП(б) Жигалкина о том, что сбор денег идет полным ходом.

В колхозе имени Докучаева сумма перевалила за 11 тысяч рублей, в колхозе имени Шевченко – за 7 тысяч, а в «Железнодорожнике» в «фонде победы» уже 10 тысяч. В тот же день Воронежский обком принял постановление, в котором было дано указание секретарям райкомов и председателям исполкомов райсоветов «развернуть массовую работу».

И вслед за этим «Коммуна» и районки запестрели информациями из Панино, Щучьего, Борисоглебска, Верхнего Карачана, Поворино, Новохопёрска, Терновки, Эртиля, Воронцовки, Радченского, в которых жирным шрифтом выделялись собранные суммы: 120 тысяч, 200 тысяч, миллион…

Впрочем, далеко не все тогда собирали средства именно на «Воронежский колхозник». Даже герой этой большой истории пасечник из села Манино, что под Калачом, семидесятипятилетний Эраст Крамарев, сделавший наряду со своей односельчанкой Марфой Белоглядовой самый большой личный вклад - 100 тысяч рублей, откликнулся на призыв не таловцев, а саратовского колхозника Феропонта Головатого, сдавшего 100 тысяч на личный танк, фотографию и рассказ о поступке которого тиражировали все центральные газеты.

Но в обкоме все эти цифры складывались в одну, казавшуюся грандиозной для разрезанной фронтом на две части области – сперва 13, затем 37, а к весне 43-го – 71 миллион рублей. И инициаторами здесь считали таловцев.

Те же, в свою очередь, старались соответствовать этому статусу. В январе «Правда» рассказала на всю страну о том, что они передали в Государственный банк на танковую колонну 300 тыс. руб. Кроме того, они сдали из своих личных запасов 38 100 пудов хлеба, 42 715 пудов картофеля в продовольственный фонд Красной Армии. Однако, по данным газеты «Красная Звезда» №290, вышедшей в свет еще 11 декабря 1942 года, только за три первых дня в районе было собрано 420 тысяч рублей.

Впрочем, практически в каждом номере центрального печатного органа ВКП(Б) назывались новые адреса патриотических починов, и таловские результаты меркли на их фоне. Так, в предыдущем номере «Правды» от 9 января опубликованы сообщения о том, что колхозники Грузинской ССР кроме сданных ранее 72,5 миллиона рублей на строительство танковой колонны «Колхозник Грузии» дополнительно внесли 37,5 миллиона, а трудящиеся Омской области собрали 53 миллиона на строительство танковой колонны «Омский колхозник» и передали 232 478 пудов зерна в фонд Красной Армии.

Но даже то, что собрали за три первых дня, уже можно было считать серьезной суммой. Не в пример сегодняшней России боевая техника в ту пору дешевела. Согласно калькуляции харьковского завода № 183, составленной в мае 1941 года, танк «Т-34» стоил 249 тысяч 256 рублей 96 копеек. В июле 1942-го его стоимость доходила до 209 тысяч. Так что на первый таловский взнос уже тогда можно было построить два средних танка.

Но в тот момент, когда на 183-й завод, который еще год назад был перебазирован в Нижний Тагил, поступил заказ из Воронежской области, цены упали еще ниже, и к январю 43-го Уральский танковый завод имени товарища Сталина, откуда и пришла наша колонна, отпускал свои машины уже по цене 166300 рублей. Так что даже 300 таловских тысяч хватало на две полноценные «тридцатьчетверки».

Возможно, эту нехитрую калькуляцию провели и в обкоме ВКП(б). Во всяком случае, два первых танка колонны неофициально считались таловскими, а появившиеся в ней именные машины двух калачеевцев значились под условными номерами 3 и 4.

Хлопцы и «стальные кони»
До торжественной передачи машин землякам дело дошло только в апреле. 22 апреля 1943 года в селе Нижняя Дуванка нынешней Луганской области восемь новеньких танков «Т-34» были выстроены на лугу за селом. С башен еще не были сняты пулеметы ДТ, которые при длительных маршах прикрывали колонну от атак с воздуха, краска, которой с великим старанием были выведены слова «Воронежский колхозник», еще не высохла.
Но на эти детали внимания никто не обращал. Напротив боевых машин выстроился личный состав 19-го гвардейского танкового полка, справа – командование корпуса, гости и деревенская ребятня.
Среди членов делегации, которую по традиции возглавлял секретарь Воронежского горкома, были инициаторы сбора средств – калачеевские «танковладельцы» Крамарев и Белоглядова. Считалось, что каждый из них на свои деньги приобрел по танку. На башнях двух машин были надписи: «Крамарев Ераст Федорович» и «Белоглядова Марфа Ивановна».

Ераст Федорович Крамарев с танкистами
Боевая машина, приобретенная на средства Белоглядовой, была вручена экипажу командира 2-й танковой роты бригады старшему лейтенанту М. В. Власенко. Второй именной танк, «Крамарев Ераст Федорович», с башенным номеров «С-172», а вместе с ним и два «безымянных» – «С-173» и «С-174», пере-дали экипажам взвода гвардии лейтенанта Лысенко.
Уроженец Полтавской губернии, кадровый офицер, коммунист, воевавший на фронтах Великой Отечественной с первого дня войны, был в полку личностью известной, даже знаменитой. Да что в полку, во всей 2-й мехбригаде не было человека, который не слышал о 28-летнем Иване Лысенко. Слава пришла к нему как раз 22 апреля.
Вместе с делегацией воронежцев для торжественной пере-дачи техники в полк приехало командование корпуса: командир 1-го гвардейского мехкорпуса генерал-майор Иван Руссиянов и его заместитель генерал-майор Сергей Денисов. Последний еще не полностью оправился от тяжелого ранения, полученного им в самом начале 1943-го.
В ту пору фашистское командование делало все для того, чтобы деблокировать окруженные в районе Сталинграда войска Паулюса. Мехкорпус, действовавший в составе 3-й гвардейской армии, имел наступательную задачу: прорвать оборонительную полосу немецко-фашистских войск на реке Чир.
4 января Сергей Иванович Денисов лично руководил действиями корпуса на поле боя. Его командирский «ИС» вы-рвался из строя машин на несколько сотен метров вперед и был подбит. Генерал, выбравшийся из загоревшегося танка, лежал метрах в трех от нее. Гибель танка замкома видели несколько экипажей, но в пылу боя, когда враг, имея превосходство, как это принято говорить, в живой силе и технике, давит прямо на тебя, отважиться на рывок вперед может не каждый. Тогда мужества сделать этот шаг хватило только у Лысенко. Проскочив между двумя танками противника, он на полном газу «доскакал» до генерал-майора и, пока стрелок и водитель отстреливались, вместе со стрелком перетащили генерал-майора, получившего тяжелое ранение, в свою машину. Доставив раненого на КП полка, Лысенко с экипажем вернулся в бой.

Марфа Ивановна Белоглядова
Со временем этот эпизод в полку забылся, да и сам Иван Лысенко все реже вспоминал о том январском бое. Что до генерала, то оправился от ранения он только в марте. Естественно, фамилии своего спасителя не знал, но, как выяснилось, запомнил лицо.
И вот 22 апреля в строю 2-й роты генерал узнал его. В тот же день командиром мехбригады полковником Ходяковым был подписан наградной лист, в котором лейтенант Лысенко представлялся к ордену Красной Звезды за подвиг, совершенный три с половиной месяца назад…
По случаю приезда гостей состоялся митинг. Гвардейцы благодарили земляков за подарки, давали клятву беспощадно бить ненавистного врага. Как вспоминал позднее комкор Руссиянов, растроганные теплым приемом бойцов гости все больше молчали, и только Ераст Федорович был «в ударе». Семидесятипятилетний колхозник еще по пути в часть сильно переживал: кому же достанется машина, приобретенная на его кровные, «медовые» рубли. Старый пасечник продал все, что запасли его пчелы в прошлом году, даже к чаю себе меда не оставил. А потому считал необходимым лично проинспектировать и саму машину, и ее будущий экипаж.
Он с пристрастием осмотрел все до мелочей в танке, потрогал, крепко ли привинчено-приварено, расспросил каждого члена экипажа «своего» танка о боевых делах, просил танкистов беречь машину, быстрее гнать на ней фашистов с советской земли. То и дело показывал телеграфный бланк, на котором в самом низу стояла подпись «И. Сталин», а выше - фраза: «Примите мой привет и благодарность Красной Армии зпт Ераст Федорович зпт за Вашу заботу о бронетанковых силах Красной Армии». Особенно ему понравилось то, что у командира танка на гимнастерке висел орден. Он не запомнил имени танкиста, но вот награда врезалась в его память. Позже, в 44-м, когда он сдал еще 100 тысяч рублей, теперь уже на строительство именного самолета, став знаменитостью в Калачеевском районе, и к нему стали приезжать журналисты, он рассказывал корреспонденту «Коммуны» М. Василенко об этой награде «высокого такого украинца», хотя и был-то Лысенко выше дарителя всего на полголовы.
После вручения экипажам боевых машин состоялся парад. Вместе с командованием корпуса его принимали дорогие гости из Воронежской области. Все, кроме Крамарева. Ераст Фёдорович при помощи экипажа забрался в танк и по-молодецки выглядывал из люка, проезжая мимо импровизированной трибуны. Естественно, эта машина шла во главе колонны…
Спустя полтора месяца танки воронежцев шли примерно в том же порядке, но уже на передовой. Боевое крещение они приняли на Харьковщине. Для почти половины из них оно же стало последним боем.

Минус четыре
Утром 18 июля части 1-го гвардейского мехкорпуса вошли в прорыв, созданной накануне 8-й гвардейской армией юго-восточнее города Изюм. Но враг их уже ждал.
Гвардейцев встретили закопанные в землю и хорошо за-маскированные в кустарниках танки противника. Гитлеровцы приготовили и еще один «сюрприз»: противотанковые торпеды, которые запускались из окопов и управлялись по проводам. Через час атака красноармейцев захлебнулась, а к полу-дню уже трудно было понять: кто именно из противников владеет инициативой. Было ясно, что ночью гитлеровцы подтянули резервы и любой ценой стремились закрыть путь нашим войскам к станции Барвенково, потеря которой для врага означало в сложившейся обстановке катастрофу на данном участке фронта.
19-й танковый, поддерживаемый пехотой 1-го мотострелкового батальона бригады майора Е. Я. Лишенко, продвигался к небольшому селу Пасека. Не доходя до него двух километров, на подступах к небольшой рощице путь полку преградили два противотанковых орудия. Их расположение было выбрано настолько удачно, что эти пушки могли сдерживать два десятка танков без ощутимых потерь. Командир полка майор Свиридов на своей машине предпринял было обходной маневр, но огнем был загнан в овраг. Еще два танка получили повреждения. Гвардейцы оказались зажатыми между рощей и Северным Донцом, став легкой мишенью для вражеских штурмовиков. Спасла полк «Марфа Ивановна», выскочив прямо перед вражескими артиллеристами. То ли фашисты не ожидали удара в лоб, то ли заминка у них произошла по какой-то другой причине, но этих нескольких десятков секунд Власенко и двум другим «колхозникам» хватило, чтобы «пролететь» опасную зону. Дальнейшее, как говорится, было делом техники. Танки проутюжили и капониры с орудиями, и соседние окопы, ра-давив пушки и около 30 фашистов.
С задачей полк справился, и Пасеку очистил от врага, но оказался при этом окруженным с трех сторон. Это стало ясно уже к вечеру. Пехота и танкисты стали занимать круговую оборону, удерживать которую им предстояло трое суток, отражая яростные контратаки вражеских танков, мотопехоты, авиации.
Несмотря на ожесточенность боев первого дня, безвозвратных потерь среди «колхозников» не было.
Утром 19 июля горловина «мешка», в котором оказался 19-й танковый, начала сужаться. Окутанное густым дымом от десятков пожаров украинское село справа обходили фашистские танки, слева - немецкие автоматчики, скрываясь в той самой рощице, которую накануне полк отбил благодаря отваге гвардии старшего лейтенанта Власенко. Появились и начали бросать бомбы «юнкерсы», «включилась» вражеская артиллерия.
В этом аду танкисты стали прорываться на северо-восток по оставшемуся узкому проходу, еще удерживаемому пехотой. Выходили с боем, лавируя, расширяя проход и стараясь нанести максимальный урон противнику.
К концу 19 июля боевой счет «воронежских» танков составлял уже 9 танков противника, три его самоходных орудия, 11 противотанковых пушек, семь минометных батарей и до двух батальонов живой силы противника. В тот день отличился экипаж лейтенанта Брагина, уничтоживший четыре вражеских танка. Но цена, которую заплатил полк за эти результаты, была слишком велика.
Первой жертвой среди «колхозников» стал экипаж командира взвода гвардии старшего лейтенанта Алексея Ивановича Никитченко. Его «стальной конь» на предельной скорости во-рвался на позиции противника. «Тридцатьчетверка» раздавила гусеницами три противотанковых орудия, уничтожила несколько огневых точек, мешавших продвижению пехоты, нацелилась на минометную батарею. И в эту секунду сбоку почти в упор ударило по танку фашистская пушка. Танк остановился, задымил. Танкисты долго отстреливались от наседавших на них немцев, вели огонь из пушки и пулеметов. Наконец, когда боевая машина превратилась в жарко полыхавший костер. Последними словами гвардии лейтенанта, переданными по радиосвязи, были: «Командир, все тяжело ранены, выйти не можем, будем драться до последнего снаряда».
Все это разворачивалось на глазах 1-го мотострелкового батальона бригады, состоявшего большей частью из воронежцев. Пехота залегла под губительным огнем противника. Стиснув зубы, многие бойцы смотрели на беспомощно замершую среди немецких траншей «тридцатьчетверку». «Воронежский колхозник» горел, над ним поднимались клубы густого черного дыма, пулемет умолк, но орудие продолжало стрелять. Как вспоминал потом генерал Руссиянов со слов командира батальона гвардии майора Лишенко, видя это, кто-то крикнул: «За воронежских!», и тогда батальон, как по команде, поднялся в атаку…
Экипаж похоронили спустя двое суток, когда противник был наконец-то отброшен от Пасеки, в километре к северо-востоку от села.
В одной могиле с Никитченко были погребены останки половины экипажа «Марфы Белоглядовой» - командир башни и стрелок-радист.
Накануне, 18 июля, танк уж горел. Фашистам удалось поджечь его в тот момент, когда «Марфа» «ровняла» позиции их артиллерии. Но тогда механику-водителю старшине Сергею Тюрину умелым маневром удалось сорвать пламя и вырваться из-под огня противника. 19-го ситуация повторилась. Снова попадание, снова пламя над машиной, но теперь танк выйти из боя уже не смог. Сам гвардии старший лейтенант Михаил Власенко был тяжело ранен.
Спустя два дня командир 19-го танкового Свиридов представит его к ордену Отечественной войны I-й степени. Он по-лучит эту награду, правда, полностью оправиться и вернуться в свой полк уже не сможет.
Подписал Свиридов и еще один наградной лист. В нем значилась фамилия гвардии старшего лейтенанта Лысенко. Вот только Ивана Павловича к тому моменту уже не было в живых.
Тот злополучный бой 19 июля для командира экипажа «Крамарева» оказался тоже последним. Причем он оказался еще короче, чем у «Марфы». Выходя из рощи танк «потерял» гусеницу. Машину развернуло бортом к порядкам наступающего врага. Лучшей мишени и представить себе трудно. И этим не преминули воспользоваться два самоходных орудия «Фердинанд» (или как его еще называли «Элефант» (слон)), по очереди всаживая в землю вокруг обездвиженной машины снаряды. Пока механик и командир башни под огнем пытались соединить траки, Лысенко отстреливался из пушки. Причем, довольно успешно. Один из «слонов» загорелся: снаряд прорвал ему брюхо. Но почти сразу вторая самоходка пробила броню башни «Т-34». Иван Павлович был тяжело ранен. Танкисты вынесли своего командира. Он умер в тот же день в медсанбате и похоронен у села Красный Оскол.
А 20 июля погиб четвертый «воронежский» танк. Его экипаж во главе с гвардии лейтенантом Василием Исаевичем Елепиным похоронен всего в нескольких сотнях метров от могилы личного состава отделения Никитченко. Именно на столько смогла продвинуться мехбригада в тот день…
Но, как ни странно, это была и последняя потеря колонны. Последующие тяжелейшие бои на территории левобережной Украины не вычеркнули больше ни одной машины из рядов 19-го полка. И хотя случалось всякое, пять оставшихся «колхозников» с боями дошли до Днепра и были сданы перед тем, как 15 ноября 19-й гвардейский танковый полк был отправлен на переформирование.
Почему пять? Да потому, что «Крамарева» вернули в строй техники. Башню залатали, уже в середине августа его вел в бой младший лейтенант Владимир Шульга, бывший командир башни этой же боевой машины. В сражении за Пасеку он тоже был ранен, и тоже представлен к награде – ордену Отечественной войны II степени». И командир полка, и командир 2-й мехбригады подписали наградной лист. Но после возращения в часть танкист получил «Красную Звезду», а через несколько недель едва не стал на воронежском танке Героем Советского Союза.

Несостоявшийся Герой
В конце октября 1943 года в областной газете «Коммуна» было опубликовано письмо генерал-лейтенанта Руссиянова, датированное началом месяца. Послание было теплым и трогательным. Говорилось в нем и о дружбе первогвардейцев с трудящимися Воронежской области, зародившейся в тревожные сентябрьские дни 41-го, и о том, что в тяжелые дни восстановления разрушенного немецкими варварами Воронежа и многих других городов и сел области ее жители смогли дать государству 71 миллион рублей на строительство «Воронежского колхозника», и, естественно, о боевом пути некоторых из этих боевых машин. Так вот, есть в этом письме такие строки: «На танке, построенном на личные сбережения колхозника Эраста Федоровича Крамарева, отважный танкист Лысенко в первые два дня боев уничтожил свыше 150 гитлеровцев и подбил два немецких танка. На этой же машине гвардии старшина Шульга в одном из последних боев на подступах к городу Запорожье уничтожил 3 тяжелых немецких танка «тигр». Сейчас на боевом счету машины колхозника Крамарева свыше 500 немецких гитлеровцев, 6 танков, 30 автомашин, 4 артиллерийских батареи противника. Владимир Шульга представлен к званию Героя Советского Союза.»
И действительно, 24 сентября такая бумага пошла по инстанциям. На сей раз даже генерал Руссиянов, весьма щепетильно относившийся к соотношению награды и конкретного проявления отваги, поставил свою подпись под фразой «достоин награждения званием Героя Советского Союза». Действительно, храбрость и слаженность действий экипажа «Крамарева» в боях за освобождение Запорожья были достойны этого.
Во второй половине сентября на подступах к городу раз-вернулись тяжелые бои. Волны атак шли то с одной, то с другой стороны. После полудня 21-го числа немцы предприняли очередную попытку вытеснить нашу пехоту с занятых накануне позиций. 11 «тигров» и 4 танка «Т-IV» двинулись к высоте 105,0, где в засаде находились среди прочих и «Крамарев». Подпустив танки врага на верный выстрел, Шульга, не дожидаясь приказа, вывел свою машину из укрытия и, за каких-нибудь пару минут, тремя выстрелами поджег два и под-бил еще один «тигр». Остальные в панике начали отходить.
Шульга стал героем дня. Командир мехбригады гвардии подполковник Старков лично прибыл в полк поздравить с успехом экипаж «Крамарева», приказал командиру полка го-товить документы «на Героя», а Шульге предложил нашивать офицерские погоны с одним просветом.
Погоны младшего лейтенанта были нашиты уже на новую гимнастерку. Но золотой звезды Героя на ней так и не появилось. Вместо нее в ноябре командир 19-го танкового полка гвардии майор Свиридов прикрепил на грудь Владимира Прокофьевича орден Красного Знамени.
Кстати, в письме Руссиянова называется еще одна фамилия. «На танке с надписью «Воронежский колхозник» смело дрался герой-танкист Остяков. Действуя в тылу врага, он в течение одного дня истребил 110 гитлеровцев, уничтожил эшелон противника с боеприпасами, разбил две артиллерийских батареи противника и 22 автомашины». К сожалению, мы не смогли найти никаких сведений об этом человеке. Контекст, в котором он упоминается, позволяет думать о том, что герой-танкист погиб, но в списках боевых потерь полка он не упоминается. Изложение нанесенного врагу ущерба, как и в случае с Шульгой, явно взято из наградного листа, но и в наградных документах корпуса за тот период Остякова нет. Так что эту историю мы, увы, рассказать не можем.

Как, впрочем, и то, что сталось с сами машинами после то-го, как полк убыл на переформирование. После капитального ремонта машины, как правило, перекрашивались, и в следующий свой бой шли уже с башенными номерами, принятыми в новой части. Скорее всего, так случилось и с пятью уцелевшими «колхозниками». И можно было бы твердо сказать, что история «таловской» колонны закончилась на правом берегу Днепра, если бы не одно «но».

Туманные обстоятельства
Когда мы уже убедили себя в том, что боевая биография таловских танков уложилась в неполные пять месяцев, и в ней все ясно и понятно, поступил ответ на посланный почти год назад запрос в подмосковные Химки. Оказывается, в семейном архиве дочери Михаила Васильевича Власенко до сих пор хранится письмо Марфы Белоглядовой, в котором она рассказывает командиру своего именного танка, выбывшего после июльского ранения из состава полка, о том, что танки с надписью «Воронежский колхозник» дошли до Будапешта и Вены. От-куда она черпала эту информацию? И были ли это те самые «Т-34-76», которые воронежцы передали первогвардейцам в апре-ле 1943-го? Мы не смогли найти ответы на эти вопросы. Быть может, Марфа Ивановна просто пересказала боевой путь 1-го гвардейского мехкорпуса, в составе которого в 1943 году шли в бой «колхозники»? А может, в австрийскую столицу входи-ли уже другие «колхозники»? Как это часто бывало, вслед за первой танковой колонной на фронт шли вторая, третья с тем же именем, но уже более совершенной техникой. Ведь собранных трудящимися нашей области средств на «ВК» хватило бы более чем на 300 боевых машин.
Мы уже готовы были склониться к последней версии, посетовав при этом, что никакой конкретики о боевом пути от Днепра до Вены танков с надписью «Воронежский колхозник» своим читателям сообщить не можем.
Дело в том, что на многочисленных интернет-форумах, особенно тех, где собираются люди, увлеченные изготовлением моделей «бронированных коней», тот факт, что в истории было как минимум две колонны «ВК», даже не обсуждается. Спорят лишь о том, сколько их было: две или три? Поводом для такой позиции являются фотографии, на которых изображены «тридцатьчетверки» разных модификаций с названием колонны. Танки действительно разные, хотя, судя по всем «родовым признакам», сделаны на одном и том же нижнетагильском заводе №183. А раз так, стоит ли ломать голову, как это случилось. Изготовили одну партию – передали первогвардейцам, сделали спустя какое-то время вторую – отправили по тому же адресу. И все же…
Вместе с письмом пришел и скан фотографии, на котором изображен гвардии лейтенант Власенко. Несмотря на низкое качество снимка, не было сомнений в том, что Михаил Васильевич стоит у танка, который довольно сильно отличается от уже знакомых по снимкам из областного архива. Хотя подпись к фото утверждала, что машина справа от танкиста - именно «Марфа».
Зато боевая машина с химкинского снимка очень походила на другие танки, на которых тоже значилось название нашей колонны. Отыскали мы их на бескрайних просторах Интерне-та. Здесь «колхозники» имеют другие номера.
Мы еще раз посмотрели на весь имеющийся фотоматериал, и тут родилась безумная версия: снимки из областного архива датируются не 43-м, а 42-м годом. Судите сами.
Во-первых, одежда бойцов. Все, как один, первогвардейцы одеты в гимнастерки образца 1935 года. И это при том, что 6 января была введена новая форма. Можно, конечно, допустить, что гимнастерки нового кроя к апрелю до первогвардейцев еще не дошли, хотя почему-то и генерал Руссиянов, и командир 2-й мехбригады полковник Худяков, и другие офицеры на газетном снимке одеты именно в форму нового образца, при-чем, не только кители, но и гимнастерки. Но танки!…
Боевые машины с самого знаменитого снимка не могли выпускаться в начале 1943 года, и даже в конце 1942-г. Со вто-рой половины 42-го нижнетагилький завод выпускал свои танки с шестигранной башней, а не эти «зализанные», которые кончились на заводе еще весной. Касается это и катков, и бор-тов, наблюдательных приборов на башне. Выходит, машины, которые демонстрировали воронежцам, сошли с конвейера тагильского завода месяцев восемь, а то и десять назад.
И только награды, хорошо видные на груди командира «Крамарева» гвардии лейтенанта Лысенко и его командира башни Шульги и полученные танкистами в самом начале 43-го, поставили все на свои места. Все снимки сделаны в 1943 году, вот только не на всех запечатлены изготовленные на деньги воронежских крестьян… 1-й Гвардейский механизированный корпус в ту пору использовал трехзначную систему тактических номеров. 1-я цифра соответствовала номеру бригады, а 2-я и 3-я – номеру танка (от 1 до 65) в механизированной бригаде. Так, номер 103 принадлежал 1-й Гвардейской механизированной бригаде, номер 234 - 2-й Гвардейской мехбригаде.

Соответственно, танки с номерами от 169 до 176, которые стояли на башнях «колхозников», должны были принадлежать 18-му гвардейскому танковому полку из 1-й механизированной бригады, а не 19-му из 2-й гвардейской.

К тому же, если внимательно посмотреть на групповой портрет Ераста Крамарева с экипажем одноименного танка, то можно заметить, что башенный номер нанесен другой краской, да и выглядит значительно менее свежим, чем название бронированной машины. Даже белый кант, который, по идее, должен был наноситься в один день с «именем», более блеклый, а местами и вовсе истерт.

Собрав воедино все эти детали, можно сделать странный вывод: воронежским дарителям продемонстрировали старые танки, да еще из другого войскового соединения, которые предварительно «поименовали» на скорую руку. Зачем? Точно ответить на этот вопрос могло, наверное, лишь командование мехкорпуса. Мы же можем только предполагать. Танки, добираясь до Нижней Дуванки, могли просто опоздать. А вы помните дату, когда происходила передача танков? 22 апреля – день рождения В.И. Ленина – вождя мирового пролетариата. Мероприятия, приуроченные к таким датам, вряд ли можно было перенести.

К тому же дарители ехали не из соседней деревни, и попросить обождать их несколько дней, а может, и недель, тоже нельзя. И, возможно, лучшего решения, чем выдать за новенькие «воронежские» машины недавно отремонтированную технику, находившуюся какое-то время в резерве у другой бригады того же корпуса. Старые башенные номера даже закрашивать не стали: зачем, если через день-другой придется возвращать.

Словом, похоже, что 70 лет во всех краеведческих источниках на иллюстрациях красовались совсем не таловские танки. А настоящие «воронежские колхозники» – на фотографии рядом с Власенко и снимке неизвестного автора. И башенные номера ее машин начинались с 292-го и заканчивались 299-м. И надпись с названием состояла из двух слов, расположенных не под углом друг к другу, а параллельно.

Но все это – детали, которые не меняют главного. Как бы то ни было, танки, купленные на средства наших земляков, и люди, ведшие их в бой, вписали немало ярких строк в историю той войны. А значит, достойны того, чтобы через 70, 100 или 170 лет потомки вспоминали их с благодарностью, с преклонением перед величием народного подвига во имя Отечества.

Кириллов Иосиф Константинович (1905 – декабрь 1993) – генерал-майор, Почётный гражданин г. Рославля Смоленской области и г. Могилёва Белорусской ССР.
Родился в селе Полтавка Богучарского уезда. До службы в армии получил лишь начальное образование. До начала Великой Отечественной войны служил на Дальнем востоке в 5-м Амурском стрелковом полку. Участник конфликта на КВЖД в 1929 году. За храбрость и инициативу в тех боях в числе немногих награжден орденом Красного знамени.
До 1938 года И.К. Кириллов служил в Приамурье, закончив в Иркутске пехотные курсы, командовал ротой, батальоном, был заместителем командира полка. Служил и настойчиво учился: подготовился и экстерном сдал экзамены сначала за семилетку потом за среднюю школу. В 1938 году стал слушателем Военной Академии им. М.В.Фрунзе.
На двенадцатый день после начала Великой Отечественной войны вместе с дипломом об окончании академии получил предписание отбыть на фронт. Будучи начальником оперативного отделения штаба 298-й стрелковой дивизии, лично повёл в атаку при прорыве вражеского кольца окружения большую группу военнослужащих. Был тяжело ранен, три месяца провёл в госпитале. Затем получил назначение в 160-ю стрелковую дивизию заместителем начальника штаба соединения. Воевал под Наро-Фоминском, Юхновом.
В начале 1942 года дивизия вошла в состав 33-й армии под командованием генерал-лейтенанта М.Г.Ефремова и приняла участие в Смоленско-Вяземской операции. В боях на Смоленской земле Кириллов был ранен. Вскоре после выздоровления он принял 28-ю отдельную стрелковую бригаду, сражавшуюся с противником на правом фланге Западного фронта. Бригада участвовала в Ржевско-Сычёвской и Ржевско-Вяземской операциях. В июне 1943 Кириллова назначили командиром 139-й стрелковой дивизии.
25 сентября 1943 года части 139-й стрелковой во взаимодействии с другими соединениями 10-й и 49-й армии овладели городом Рославлем.
В 1944 году Кириллову было присвоено очередное звание – генерал-майор.
За мужество и умелое руководство боевыми действиями в годы Великой Отечественной войны И.К.Кириллов неоднократно награждался государственными наградами. В их числе два ордена Красного знамени, орден Кутузова II степени, орден Суворова II степени, орден Ленина.
В послевоенные годы генерал-майор И.К. Кириллов занимал различные командные и штабные должности, несколько лет был начальником Новочеркасского Суворовского училища.

Литература:
Беляев И.Н. «Прописаны навечно» (часть 2). - Московский рабочий, 1986, с.132-142;
Архивы Рославльского историко-художественного музея.